Чтение онлайн

Узкая улочка, петляющая под сумеречными аркадами, вывела его сначала на центральную площадь, a затем бодро полезла вверх, как бы отталкиваясь от угловатых каменных домов, и через некоторое время ему стало казаться, что это вовсе и не улица, а лодка, на которой он плывет куда-то ввысь, в небо – голубое круглое, подпираемое желтыми сводами проступающего впереди монастыря Madonna del Sasso.

Он почувствовал, что задыхается, остановился, снял очки и начал безуспешно протирать запотевшие стекла рукавом рубашки. Далеко внизу оставался город, сбоку проступала ласковая синька озера – Lago Maggiore, по которой скользили надутые ветром упругие паруса: один… два… много…

Хозяин «Оланды», пожилой немец, долго крутил в руках его краснокожий советский паспорт, после чего, с трудом оторвав от стула зад, дотянулся до полки, положил документ в специальный ящичек и неодобрительно выдал ему тяжелый ключ:

– Ваш номер девять, он расположен на втором этаже, с вас за две ночи, без завтрака пятьдесят пять франков, уплата вперед, душ и туалет на этаже.

Небольшая комната, расположенная под самой крышей, успевала за день сильно нагреться, и, когда он раскрыл дверь, на него пахнуло спертым горячим воздухом. Бросив чемодан и куртку на кровать, он первым делом открыл окно, выходившее, по счастью, не на шумную улицу, а на оставшийся внизу город с небольшим кусочком озера.

Наскоро ополоснув лицо из умывальника в номере и критически осмотрев себя в зеркало, новый постоялец «Оланды» скатился по узкой лестнице (он все еще не успел привыкнуть к тому, что вторым этажом здесь называют наш третий), прошмыгнул мимо дремлющего толстожопого фашиста (в представлении почти каждого советского гражданина, родившегося в конце войны или в первые послевоенные годы, любой немец старшего возраста, если он не из ГДР, был скрытым фашистом) и выскочил на улицу.

Дорога, по которой он пошел, что-то напевая и размахивая руками, разделяла селение, недавно ставшее пригородом Локарно, на две части. Примерно через полчаса он наткнулся на бензоколонку, купил за пять франков кусок пиццы в целлофане и бутылку колы и повернул назад. Комната за время его отсутствия слегка остыла. Он торопливо разделся, закрыл дверь на ключ и завалился спать, чтобы утром…

Ах, это утро! Первое утро молодой, дурашливой, никогда еще не испытанной им свободы. О подоконник доверчиво трется жесткий веер пальмовых листьев. Внизу, как в чаше, деловито копошится маленький, по виду итальянский город, сбоку синеет кусочек исчезающего в дымке озера. С террасы поднимается вкусный аромат кофе и доносятся веселые голоса. «Скорее! Нельзя терять ни минуты! Позавтракаю где-нибудь в городе».

Спуск по знакомой даже не улочке – тропе – был не труден и показался ему совсем не таким длинным, как вчера, когда он, запыхавшись, тащился вверх с чемоданом, и уже через четверть часа он стоял на центральной площади – Пьяцца Гранде, придирчиво осматривая прячущиеся под аркадами уютные кафе. Выбрав одно из них, он небрежно заказал капучино и два круассана – вкуснятина! А какой капучино – настоящий итальянский! – такого ему еще пить не приходилось.

Он расплатился и решительно пересек площадь: отовсюду на него пялились большие афиши, возвещающие о начале кинофестиваля, который в этом году сопровождала уникальная выставка – Mostra Visconti, посвященная жизни и творчеству великого итальянского режиссера.

«Надо же, а я думал, эта выставка совсем даже и не в Локарно, надо будет обязательно сходить», – сказал он себе, сделал непринужденное лицо и вошел во внутренний двор светлого особняка, где на втором (у них – на первом!) этаже размещался оргкомитет кинофестиваля.

В семье привыкли к тому, что Селим часто ходил на понравившиеся ему фильмы по два раза, и поэтому в его желании еще раз посмотреть «Рокко» не усмотрели ничего крамольного. Родители не только дали свое согласие, но и решили сами в кои-то веки выбраться в кино, тем более что отец, недавно купивший дорогой фотоаппарат со вспышкой, мечтал попробовать свои силы, делая снимки из зала, в темноте.

На память от этого эксперимента сохранилось два нечетких снимка. На одном из них можно с трудом разглядеть Надю, нервно закусившую дужку очков и напряженно всматривающуюся вдаль, на втором, уже совсем не резком, проступало прекрасное лицо Рокко в берете морского пехотинца.

– Самое светлое место в фильме, – словно оправдываясь, объяснил отец, – но все равно ведь получилось, а? По крайней мере, узнать можно.

Селим выпросил у отца для себя эти снимки, но, честно говоря, никакого удовольствия от их разглядывания не получил, – напротив, в нем зародилась неприязнь к «фальшивому» искусству фотографии; и тогда же в нем проснулась чем-то напоминающая одержимость страсть к «правдивому» искусству кино.

А вообще фильм родителям понравился: мать, осторожно запихивая в стенной шкаф норковую шубу, произнесла со вздохом: «Хороший фильм, только уж очень тяжелый…» Отец отделался одобрительным «хм», не считая нужным делиться своими впечатлениями с сыном. И все равно было приятно – взрослые оценили его выбор, похвали его любимый фильм.

С какой беспечностью мы раздаем в этом возрасте подобные титулы: любимый фильм, любимая девочка, любимая книга – и как расплачиваемся за это впоследствии…

Прошло три недели, и когда Селим, выйдя на кухню, где мать замачивала белье, небрежно обронил: «Мы с Геной решили сводить Мирру на “Рокко”». Ты представляешь, Мирра еще не видела этот фильм», произошло непредвиденное.

Оторвавшись от своего занятия и машинально поправляя сбившиеся на лоб волосы, мать ответила ему каким-то уж очень нехорошим голосом:

– Как в кино? А кто мне будет помогать со стиркой? Но дело даже не в этом. Ты можешь мне обьяснить, что тебя в этом фильме так привлекает? Мы с папой считаем, что тебе еще…

Селим испугался. Ему показалось, что его поймали с поличным за неясно каким, но явно нехорошим делом. Разразился скандал. Сын закатил родителям истерику и добился своего: ему разрешили, взяв слово, чтобы это было в последний раз. Что «это» и что «было» – он уточнять не стал.

Через час, явно опаздывая, заплаканный и злой, он выскочил на улицу, перебежал дорогу и, чтобы не встречаться глазами с прохожими, быстро зашагал по мостовой, то и дело уворачиваясь от окатывающих его перемешанной с грязью водой проезжающих мимо машин. Ни Мирре, ни Гене он так и не позвонил – забыл или не захотел. После того что устроили предки, было необходимо побыть одному.

Фильм больше не шел первым экраном, а кочевал по дворцам культуры и клубам, которые в последнее время стали появляться в самых неожиданных местах, решительно меняя облик некогда солидного областного центра с рабочей окраиной. Селим старался туда не ходить, его все там раздражало, начиная с плюшевой роскоши и кончая пропахшим дешевым табаком нечистого туалета; к тому же он не переносил посещавшую эти места публику, но ради «Рокко»…

В тот день фильм «Рокко» показывали в недавно открывшемся прямо за городской психбольницей Дворце строителей. Решив сократить путь, Селим перелез через забор и, стараясь идти как можно быстрее, пересек неприветливую территорию пугавшей его с детства лечебницы и спустя десять минут уже просовывал мятый рубль в окошечко кассы.

«Интересно, почему я так люблю этот фильм?» – задал он самому себе вопрос, поднимаясь по широкой мраморной лестнице, ведущей в зал. Предшествующие показу художественного фильма «Новости дня» только что закончились. «Просто люблю – и все», – решил он как отрезал, осторожно пробираясь по наполненному напряженной тишиной залу на свое место.

По освещенному экрану уже бежали знакомые титры, лилась подкупающе сладкая музыка Нино Роты, поезд, фыркая и пыхтя, подкатил к перрону, из него, вывалилась многочисленная семья Паронди и, в который раз благополучно переместившись в ярко освещенный вагон трамвая, покатила по ночному Милану.