Чтение онлайн

Условившись о свидании, мы расстались — я, поглощенный мыслями о своих последующих действиях и счастливый, что снова увидел Полину Матвеевну, и она — улыбающаяся мне вслед, совсем как при первых наших встречах, милая и бесконечно любимая. Ах, ангел мой, Полинушка!..

Писано B.B. Беклемишевым

Представляю, дорогой читатель, насколько надоели тебе мои вставные главы, комментарии и пометки, только отвлекающие драгоценное внимание твое от записок Павла Никитича. Но что делать: взявши на себя неблагодарную роль Издателя, я просто считаю святою своей обязанностью выпустить в свет сию книгу в наиболее удобоваримом для всех виде. У меня слишком мало опыта в этом качестве, но, видит Бог, я сделал все, чтобы мемуары покойного друга моего увидели свет и были бы при том интересны и доступны, а посему и снабжаю эту главу дополнительными пояснениями со своей стороны, касаемые тех же событий, но с несколько другой точки зрения.

Хочу заметить, что Петербург всегда напоминал мне перезрелую светскую деву на выданье. Ее вечно интересуют свежайшие сплетни и известия о различных глупостях, как то: кто оплошал на балу у государя, что сказал граф Н. князю Б., сколько плачено за новое ожерелье баронессы Т. и прочие малозначимые для сколь-нибудь серьезного человека нелепицы. Редкая персона станет обсуждать ход безусловно великих государственных реформ, проводимых правительством, зато новость о какой-нибудь лошади, купленной кем-то за бешеные деньги, или дуэли, причем между совершенно до этого ничем не примечательными людьми, чьи имена не всегда помнили даже вроде как знакомые с ними особы, сразу же будто крылья обретает, переносясь из салона в салон, с раута на раут, от стола к столу, причем обрастая с каждым разом все более неслыханными подробностями и деталями. Точно такая же история произошла и с гибелью барона Августа фон Мерка.

Первый раз я услышал о сем происшествии, отмечая долгожданное свое производство в коллежские асессоры в ресторации Фельета. Оно, конечно, обошлось мне в копеечку, цены там известны, но — уважить начальника своего? угостить сослуживцев, дабы не подсиживали и не считали гордецом? Вот то-то, рубль тратишь, а там, глядишь, три вернется! Да и потом, коллежский асессор в двадцать семь лет — не так уж и плохо, «ваше благородие», между прочим, глядишь — уже и о надворном можно подумать, а надворный советник, господа — уже фигура! Штатский пехотный подполковник! Не штафирка какой-нибудь… Одним словом, пошумели мы на славу: были подняты бокалы за государя, за министра нашего Сергия Семеновича Уварова, впервые столь ясно и доступно обрисовавшего государству Российскому и каждому гражданину моральные и нравственные горизонты, выраженные всего в трех словах — Самодержавие, Православие, Народность, за начальника нашего департамента статского советника Петра Дементьевича Маслова — и так по убывающей… Поскольку кормят у Фельета изрядно и, я бы сказал, с изыском, после десятка тостов неизбежно наступает тот момент, когда официальная часть торжества заканчивается, про виновника все забывают и начинается ни то ни се — языки развязываются, всяк говорит о своем, никто никого не слышит — ну, вы понимаете! Тут-то и услыхал я от одного чрезвычайно осведомленного (верно, в силу своего незначительного чина и стремления хотя бы обсудить недоступный для него мир персон, о которых говорят!) молодого чиновника по фамилии Обмылков.

— А слыхали вы, господа, — несколько косноязычно, но тем не менее развязно спросил он сразу всех, — о странной дуэли между двумя офицерами — преображенцами? У меня двоюродный брат служит в полиции письмоводителем, так что новость — верная!

— Что за дуэль? И при чем тут полиция? — отозвались сразу несколько голосов с разных концов стола.

— А, господа, в том-то и странность, что формально были и оскорбление, и вызов, а самой-то дуэли не было, так как вызвавший предпочел утопиться! — захлебываясь подступившей от торопливости слюною, проговорил Обмылков. — А каша, разумеется, заварилась из-за некоей знатной особы, оказывавшей все это время предпочтение самоубийце.

— Позволь, — вмешался я, незаметно для него утерев брызги со щеки. — Что-то я недопонял — зачем же он вызвал и утопился, да еще к тому же будучи удачлив в соперничестве?

— А вот в этом-то и фокус, господа, — еще больше обрадовался Обмылков, чувствуя свой успех, — что ничего не понятно! Полиция считает, что этот барон просто струсил.

— Барон? В Преображенском полку? — заподозрил неладное я. — Случаем, не поручик фон Мерк?

— Кажись, он, — кивнул, хватив еще изрядно шампани, Обмылков.

— В таком случае, — замирая, продолжал допытываться я, — оскорбивший его — не подпоручик ли Толмачев?

— Сего точно не помню, но вроде бы, — утерся салфеткою Обмылков.

За столом тем временем уже соскучились от нашего диалога, тем более что речь шла о совершенно никому не известных лицах, об Обмылкове и его новости все тотчас позабыли, один я оставался сидеть протрезвевший и сосредоточенный, пытаясь понять, что бы сие означало и как сообщить эту новость дядюшке, насколько я знал, весьма решительно настроенному увидеть в ближайшем будущем фон Мерка в роли своего зятя. С симпатией относясь к подпоручику Толмачеву, я, разумеется, не мог не знать о планах Матвея Ильича, но и раскрыть его замысел Павлу считал себя не в праве. И вот теперь — такие известия…

Сразу после празднования я, по возможности собравшись, кинулся прямо на Мойку, рассчитывая на то, что недобрая весть еще не дошла до старика и, собираясь как-то успокоить его. Генерал вышел ко мне по-домашнему — в халате и отечески приобнял меня, горячо поздравляя с заслуженным назначением.

— Однако же, дядюшка, я не за этим пожаловал, — перебил я его столь неуместные сейчас здравицы. — Давеча узнал одну новостишку — и сразу к вам.

— Да? — рассеянно переспросил Матвей Ильич, почти не слушая меня. — А что за новостишка? Чай, глупости какие-нибудь?

— Если бы, — вздохнул я, на всякий случай озираясь и понижая голос. — Барон-то наш, фон Мерк, того… почил в бозе.

— Как — в бозе? — переполошился генерал, напротив, почти крича. — Ты что такое говоришь? Да ты пьян, племянничек!

— Может, я и пьян, дядюшка, да не настолько. Не скажу, что источник мой верный совершенно, но надобно бы проверить — дыму без огня не бывает, сами знаете. — И я пересказал все, что услышал от Обмылкова, опустив, впрочем, упоминание о некоей «знатной особе». Рассказ мой поверг генерала сперва в состояние крайнего гнева, а затем — полной растерянности. Распорядившись насчет графинчика, он разом махнул пару рюмок и обмяк.

— Как же так? — недоумевая, рассуждал он сам с собой, почти не замечая моего присутствия. — Ведь почти уж договорились с ним, я уж Полинушке хотел сказать…

— Хорошо сделали, что не сказали, — цинично вставил я, чуть пригубив содержимое дядюшкиного графинчика. — А то позору было бы — не оберешься, зятек — самоубийца, куда уж хуже! Да и Полине ни к чему такое, от одних пересудов впору было бы на край света бежать…

— Ну да, ну да… — машинально произнес Матвей Ильич, играя кисточкой на халате. — А только, Володенька, мы не одного барона потеряли, а еще и Толмачева твоего — государь не помилует за ослушание, стало быть, выпрут его из гвардии, как пить дать — выпрут. За оскорбление мундира или за подстрекательство.

— Может, еще обойдется, — вяло попытался я утешить старика, мало, впрочем, смысля в военных делах. — Барон-то струсил, а такого в гвардии еще не бывало!

— Может, и обойдется, — скучно сказал дядюшка. — Но все одно — по головке за этакое не погладят. Сор из избы, огласка, все такое… Уже, поди, пол-Петербурга судачит — что да как! — и, как раньше, вдруг осмысленно посмотрел на меня знакомым взглядом.

— Нет, дядюшка, — покачал головой я, сразу поняв, к чему он клонит.

— Владимир! — укоризненно произнес генерал.

— Нет, дядюшка! — твердо возразил я, жалея уж, что пришел.

— Да послушай ты, садовая твоя голова! — осердился он. — Да разве б стал я так унижаться, ежели не обстоятельства мои? Слушай, одному тебе — как на духу… Дела мои, брат, неважные: от имения — доходы упали в два раза, может, управляющий — вор, а может, я — старый дурак. Дом этот я заложил. Имею в год от силы сорок тысяч, а проживаю — все шестьдесят. Неужто ты хочешь Полинушке такого будущего, когда, коли помру, кредиторы во главе с Волковым этим хозяйничать здесь станут? Мне сейчас легче все, что нетронутым осталось, на зятя переписать, да слово с него взять, что ее не обидит — а с остальным сам расхлебываться буду! Что ты ломаешься, как дурень какой? Мало тебе тридцати тысяч — бери сорок, Бог с тобою, но соглашайся уже, наконец. Что я, в конце концов, страшилище какое за тебя сватаю? — уже совсем рассвирепел генерал.