Чтение онлайн

— Красота, когда вот так стоит.

— Я по делу, Казис, — опять напоминает Каролис.

— Да брось ты все дела, Йотаута! У меня сегодня праздник, — Гервинис дружески тормошит Каролиса за плечо. — Хорошо, что заглянул. Ах, Йотаута, как подумаешь, кто мог раньше сказать, что все так повернется.

— То-то, Казис.

— Ты всегда был человеком, но в те годы пострадал зазря.

Каролис опускает голову, отворачивается.

— Видать, так надо было.

— Да не будь агнцем божьим, Йотаута! Поломали тебе жизнь.

— Я сам, Казис…

— Ты, ты!.. А «жигулек» вот стоит. Выпьем. Видал я, твой брат Саулюс приехал.

— Побыл несколько дней и опять улетел.

— Возвращаюсь как-то на рассвете… дело у меня такое было, дернули как следует, — гляжу, идет кто-то по берегу Швянтупе, идет, потом постоит, опять пойдет, опять постоит. Глядел я со стороны, глядел — да это же Саулюс! Малышом ведь знал. Окликнул, а он хоть бы обернулся — знай по лугам бредет. Говорят, художники все такие… — хихикает Гервинис.

— Одного знаю в Пренае, но он парень что надо! — вставляет Пранас.

— Саулюс, наверно, загребает лопатой?..

— Да не знаю, Казис, не спрашивал.

— А мне любопытно… Вот так — то идет, то стоит, смотреть на него надоело, а он все стоит…

Каролис вытирает ладони о лоснящиеся штаны, шепчет Гервинису на ухо:

— Проводи меня.

Гервинис с любопытством смотрит на него, понимающе подмигивает, но опять тащит Каролиса к окну.

— Стоит, а?

— Стоит, Казис.

— Красота, говорю, когда так стоит. И меня сынок научит, сяду и покачу.

Пранас хохочет. Смеется, держась за живот, аж заходится.

— Чего ржешь-то? — багровеет Казис Гервинис.

— Ох, не могу… не могу… Он поедет, старикан! Ну и болтает, умереть можно.

Гервинис топает ногой, сжатыми кулаками бьет себя по бедрам.

— А может, скажешь, за чьи тысячи купил? Не за мои деньги?

Пранас затихает, беззастенчиво смотрит на отца.

— Ладно уж, иди. Напился, так иди.

— Гад! Ты так! Возьму топор и расколошмачу ее!

— Отец! — в голосе Пранаса недвусмысленная угроза.

Гервинис садится на цементное крыльцо, опускает голову.

— Да ты не рыпайся, Казис, уступи, — наставляет Каролис.

— Вот времечко настало! Собственному сыну слова нельзя сказать. Разве думали, что такого дождемся?.. Ах, Йотаута, Йотаута! Тебе-то хорошо, никто на рожон не лезет…

— А-а, хорошо, — с горечью протягивает Каролис, но Гервинис, погрузившись в свои мысли, не слышит чужой тихой жалобы.

По дороге с грохотом пролетает грузовик. Каролис ждет, чтоб он удалился, чтобы все кругом затихло. Но и медлить больше нельзя.

— Я хотел спросить, Казис… при молодых не смел.

Гервинис поднимает голову, смотрит на него с печалью.

— Ты, часом, в прошлом году ржи не сеял?

— Ржи?.. — Глаза Гервиниса округляются, кажется, он вот-вот рассмеется.

— Ржи, Казис. Не найдется ли полпуда?

— Ржи, — задумывается Гервинис, словно силясь вспомнить, как выглядит эта рожь. — Ржи, говоришь… А зачем тебе рожь?

— Надо, Казис.

— Самогон гнать будешь?

— Не смейся.

— Так зачем тогда рожь?

— Матери ржаная мука понадобилась, — оправдывается Каролис, как ребенок, но, проговорившись, со стыда нахлобучивает фуражку на глаза — солнце шпарит прямо в лицо.

— Жива еще?..

— Кто? Мать?

— Ага.

— Мы столько не проживем.

— А мне и не надо. Хоть бы годик еще протянуть. Сынок на «Жигулях» покатает…

— Нету, значит?

— Да нету, нету, Йотаута. Уже много лет не сею ржи. На кой хрен эта маета. Ржи, — смеется Гервинис, качает головой. — А я-то думал — чего это ты мне скажешь. Ха, ржи…

Каролис делает шаг в сторону.

— Так я пойду… Не знаешь, у кого?..

Гервинис с трудом встает со ступенек, хватается за косяк двери.

— Не любопытствовал, — открывает дверь и вваливается в переднюю, но тут же высовывает голову. — Слышь, Йотаута? Швебелдокас сеял! Швебелдокас!

Каролис хватается за карман с мешком и медленно выходит на дорогу. Зашел бы в один, другой двор, но это лишь пустая трата времени. Мог бы сразу идти к Швебелдокасу, и без совета Гервиниса его бы нашел. Не стоило и заходить сюда. Сторониться людей, бежать в кусты? Нет, Каролис никогда не избегал людей, никогда не боялся посмотреть им в глаза. Хотя было время, когда не смел, чудилось, возьмет кто-нибудь да плюнет прямо в лицо. «Пострадал, — сказал Гервинис. — Поломали тебе жизнь…» Искать одобрения, сочувствия? Даже в самые черные дни ты чурался заступников, их сладких слов. Не нужна была тебе их помощь, ты оттолкнул руку.

У лагерной жизни свои законы — суровые да жестокие, и, если хотел барахтаться в медленно ползущем ледоходе дней, приходилось повиноваться и шагать нога в ногу с толпой в телогрейках. Каролис, когда на него насели, рассказал, за что угодил за колючую проволоку. В глазах у многих увидел восхищение. Он стал своим человеком. Борец за Литву, за свободу! Каролис избегал разговоров, ложился и тут же прикидывался спящим. Некоторые рассказывали ему про свою жизнь, связанную с лесом, про свои «подвиги», последними словами поносили советскую власть, даже шептали, что и здесь им надо держаться заодно, сохраняя национальный дух и свою решимость. Когда эти шепотки опостылели, Каролис не вытерпел и сказал, что колхоз он разорил не по своей воле. Он этого не хотел и никогда бы так не поступил, его принудили. Преследовали, мучили — и принудили. Не было другого выхода, и он провинился.

— И это преступление? — придвинулся к нему вислоухий, которого все называли Клином.

— Конечно, преступление, — ответил Каролис.

— Перед кем же ты провинился?

— Перед людьми.

— Перед большевиками!

— Перед людьми, перед соседями.

Клин поднял руку, Каролис прижался к нарам, напрягся в ожидании удара, но Клин потер кулаком свою острую макушку, раскрыл толстые губы. «Густас! — пронзило Каролиса. — Густас как вылитый».

— Подумай хорошенько!

Что мог Каролис? Днем и ночью думал, все насквозь передумал. Светлыми огоньками в кромешной тьме вспыхивали редкие весточки из дому. Каролис ждал их, жил ими, каждое слово носил в сердце. Но когда прочитал, что Людвикаса, который пытался ему помочь, «прокатили далеко-далеко», мелькнула мысль тут же, долго не думая, броситься головой вниз в угольную шахту. Может ли он жить? Даже здесь, осужденный, отделенный от всего мира, он не имеет права ходить по земле. Клин увидел его, схватил за руку:

— В чем дело, говори!

— Отвяжись.

— Не прикидывайся, лучше правду говори.

— Брата из-за меня забрали.

— А ты-то чего ждал?

— Но за что? За что его надо было трогать?

— Спроси у своей доброй власти, которая тебя справедливо наказала. Бей себя в грудь, кайся… Ах, осел ты, осел, тебе еще этого мало? Думай, думай. Только чтоб не было поздно.

Вокруг Клина все время ошивались трое или четверо, вот и теперь они стояли рядом, глядели исподлобья, опустив постоянно сжатые кулаки.