Чтение онлайн

Текст шантажирующих писем — отнюдь не лирическая поэма. Вот одно из них:

«Уважаемый друг, прежде всего хотел бы вас спросить, как высоко вы цените супружеское согласие. Речь идет о вас и одной даме. Вы наверняка удивлены, но все тайное в конце концов становится явным. Я думаю, что удивился бы не только муж той дамы, но и ваша жена, не говоря уже о том нежелательном резонансе, который может быть на заводе. Но не будем тянуть. Даром такие вещи не делаются, для этого есть более молодые женщины, Думаю, мы договоримся, не так ли?»

И так далее, и тому подобное. Обратите внимание: пожилая женщина должна платить за любовь, анонимщик словно бы указывает пальцем на кошелек пани Бурдовой: вот источник, из которого ты, милый Газука, должен черпать, дабы возместить убытки. И как это ни ужасно, стареющая женщина и в самом деле платила. По словам Газуки, однажды, когда шантажист получил свои деньги, он письменно выразил удовлетворение:

«У вас обоих характер. Сами понимаете, человеку вроде меня всякая помощь кстати. К тому же это вернее, чем лотерея. Так что спасибо. Я еще дам о себе знать».

Да, как цинично отметил шантажист, это вернее лотереи.

Версий о том, кто стоял за письмами, было немного. Не следовало исключать возможности, что здесь замешан кто-то еще, но все же наш интерес сосредоточился на самом мастере Газуке.

Экспертиза в Институте криминалистики точно определила марку пишущей машинки, на которой шантажист печатал свои письма, — «Олимпия», а также ее отличительные особенности, в частности деформированные буквы «р» и «у». Мы принялись искать эту машинку на предприятии «Реагена», прежде всего в тех службах, куда имел доступ Газука. Предстояло проверить семнадцать машинок. Искомая машинка оказалась шестнадцатой. Это была «Олимпия» с инвентарным номером 5411–9088. На ней шантажист напечатал тринадцать писем, адресованных Газуке.

Вы, наверно, думаете, что письмо, полученное Бурдовой, имело тот же «почерк»? Нет, «почерк» был иной. Однако у нас уже имелись образцы шрифтов семнадцати машинок, мы начали искать среди них, а кто ищет, тот всегда найдет. Мы по крайней мере нашли. Письмо, полученное Бурдовой, было напечатано на «Ундервуде», номер 1-861658-5. К обеим машинкам красавец мастер доступ имел! Значило ли это, что письма писал он?

Пригласили его на допрос, и он признался.

— Да, — сказал он тихо, будто научился этому у пани Бурдовой, — На первом допросе я сознательно лгал. Просто не знал, как вернуть Карле ее долг. В позапрошлом году перед Рождеством я решил порвать с ней, но сделать это так, чтобы не надо было сразу возвращать деньги. Я написал сам себе шантажирующее письмо, потом второе, третье и так далее. И все искал пути, как дать знать Карле, что меня шантажируют. В записную книжку, куда я всегда записывал даты наших встреч, я вписал денежные суммы и стал класть книжку на видное место в ожидании, что Карла заметит ее. Когда это произошло, она засомневалась, не трюк ли это с моей стороны, но все же поверила… и стала выплачивать за меня в семейную кассу мой долг. Я продолжал с ней встречаться, так как боялся, что она перестанет выплачивать деньги, если порву с ней. Наконец она дала мне расписку в том, что долг весь выплачен. После этого несколько раз спрашивала меня, продолжают ли приходить шантажирующие письма. Я отвечал, что нет, через какое-то время она снова спрашивала. Мне стало ясно: она уже не верит мне, подозревает, что я все выдумал. Что мне было делать, чтобы рассеять ее сомнения? Решил написать шантажирующее письмо и ей: тогда она поверит, что действительно есть кто-то третий, кто б нас знает.

— В письме говорилось о часах, паи Газука?

— Да. Я знал от нее, что дома у них пропали швейцарские часы. Мне подумалось, письмо должно быть конкретным, чтобы Карла поверила, что меня и в самом деле шантажировали. Но деньги в коридоре у склада я не собирался присваивать.

— Неужели? Но ведь она должна была принести в точно указанное место определенную сумму.

— Я подумал, что она вряд ли принесет. Знаю ее характер. Мы как-то обсуждали, как бы она поступила, если бы ей пришло такое письмо. И она сказала: даже если бы небеса разверзлись, я бы не позволила себя шантажировать. Никаких денег от нее мне уже не надо. Мне хотелось только, чтобы она поверила в существование шантажиста и оставила меня в покое. Она мне надоела; я жалею, что вступил с ней в связь. Отвязаться от нее — вот единственный смысл этого шантажирующего письма. Кроме того, в моих действиях нет ничего противозаконного.

Значит, ничего противозаконного. Писать самому себе шантажирующие письма — не наказуемо. Письмо пани Бурдовой писалось не с целью шантажа, автор его не собирался брать деньги. Хотя мы знали, почему он не явился за деньгами. Преступника уличить не удалось, дело переходило из разряда уголовных в разряд гражданских дел. Однако пусть не шантаж, но мошенничество-то ведь было! Но попробуйте это доказать, когда вашим соперником (вместо того чтобы быть союзником) является влюбленная женщина.

Я листал дело и не мог избавиться от ощущения, что из него не все еще выжато. Есть тут мошенничество, есть основание подозревать шантаж! Поэтому засунул дело в специальный выдвижной ящик, чтобы на досуге снова все перечитать.

Потом много раз возвращался к нему, и мне все яснее становилось, какое же это, в сущности, свинство. Газука выманил у Бурдовой несколько тысяч крон. Она давала ему деньги, делала подарки и еще защищала его, хотя он ее уже бросил. Письмо, адресованное Бурдовой, я прочел раз двадцать. И вдруг меня осенило. Номер потерявшихся часов! Я знал его наизусть.

Пришлось пуститься в трудное странствование по пражским часовщикам. Другого выхода не было. Гарантийный талон к часам отсутствовал: то ли муж Бурдовой не получил его, то ли потерял. Следовательно, отсутствовала возможность проверить, является ли указанный в письме номер действительно номером потерявшихся часов или Газука выдумал его. Я все меньше верил, что номер выдуман. А если не выдуман, то откуда он известен Газуке?

Набегался ужасно. Часы марки «DОХА» до войны у нас имели широкое распространение. После войны, однако, они стал» слишком дорогими для нашего рынка: покупая часы, приходилось переплачивать сотни две только за высокую репутацию этой марки. Поэтому пражане покупали другие, столь же хорошие, но более дешевые.

Носился я по Праге, как почтальон перед Рождеством. Нигде ничего, только плечами поводили. Наконец напал на пожилого человека с очками на носу, который кивнул: «Да, пан инспектор, тыкая система существует, я ее помню, И номер часов этой системе соответствует».

И снова тупик! Хорошо; система существует и номер ей соответствует, но как уличить Газуку? Соответствия номера и системы слишком мало для этого, А часов нет, гарантийного талона тоже.

Я бродил по улицам как заблудшая овца. Наконец зашел в кафе и заказал стакан вина. Сидел в окружении влюбленных парочек и повторял в уме номер часов. Вид у меня, наверное, был тот еще, но влюбленные, к счастью, замечают только друг друга. «Чем мне уличить этого Газуку?» И тут меня осенило: да вот чем — опечаткой.

Представьте себе: я печатаю на машинке шантажирующее письмо. Пани, у меня ваши часы, можете получить их обратно. Их номер такой-то. Какой? Откуда я знаю! Могу выдумать любой. Чтобы при этом он совпал с системой нумерации часов марки «DОХА» — почти невероятно, но все же допустим, что совпал. Только, если вы этот номер выдумали, вам неважно стоит посредине цифра пять или один, не так ли? Но в нашем письме автор вернул каретку назад и единицу перебил на пятерку! Значит, он хотел быть точным. Вывод простой: когда он печатал, часы лежали у него перед глазами.,

Я попросил снова вызвать Газуку. Он пришел как на свадьбу — думал, речь пойдет о каких-то. формальностях. Ведь он признался, что написал письмо, и сказал, что это единственный совершенный им проступок. Это была милая встреча двух мужчин, каждый из которых имел свои основания быть довольным.

Я ознакомил его с теми правами, которые имеет допрашиваемый. Он радостно кивнул — уже знал эту считалку. Даже не очень слушал, что я ему говорю.

— Речь идет о тех часах, — приступил я к главному. — Значит, вы их никогда не видели?