Чтение онлайн

Однако это же не десять — пятнадцать левов, которые женщины покрывали «добровольными пожертвованиями» — такая уж практика установилась здесь, лишь бы сор из избы не выносить. Тут четыре тысячи! Начальство стало давать кассиру советы, откуда взять хотя бы три тысячи, остальную тысячу наскребут — важно, чтобы никто ничего не узнал! А кассир — она молодая, упрямая — заартачилась, кричит: «Не виновата я! Вызывайте милицию!» Директор пригрозил ей, что уволит за «разглашение профессиональной тайны» — самая страшная статья. Но она вызвала-таки милицию, сделали экспертизу, нашли эту четвёрку впереди. Дальше — следствие, судебный процесс. Нелчинова получила три года, а кассир с кольцами ушла с работы «по собственному желанию».

Мне пришлось преодолеть немалые трудности, прежде чем я «разговорил» коллег Кристины, в первую очередь её ближайшую подругу Нору Амзину. Очень сложно это было, так как у них практически нет свободного времени. После работы они бегут со всех ног — одна торопится забрать ребёнка из детского сада, другой надо в магазин, третья спешит домой готовить ужин своему ворчуну, четвёртая мчится, на свидание с очередным поклонником… Как остановишь? Но самое большое препятствие — это проклятый страх, о котором говорил мой коллега, страх, посеянный директорскими угрозами уволить «за разглашение профессиональной тайны, за разложение коллектива». Три дня я торчал среди них, уговаривал, упрашивал — ведь история-то давняя, никому ничего не грозит. А они, небось, думали: кто его знает, этого болтуна, кому и про что он расскажет, всё же милиция! Да, я признался, откуда я, потому что испытанный вариант с «журналистикой», учитывая особенно нежную любовь директора к прессе, здесь явно не прошёл бы и я был бы обречён на общение с закрытыми наглухо дверьми. Не буду утомлять вас рассказом о том, как мне удалось открыть двери, — это бы означало, что я приписываю себе достоинства, которых у меня нет, например личное обаяние. Мне кажется, решающую роль сыграло то, что я постарался мягко и настойчиво внушить им цель моей «миссии» (по-моему, это была ваша идея, товарищ майор) — помочь Нелчиновой в связи с предстоящей вскоре широкой амнистией.

Все мои вопросы сводились к одному: что заставило Нелчинову сделать это? Вероятно, ей немедленно требовались деньги, а взять было негде? Разве могла она допустить, чтобы обожаемая красавица-дочка была одета и обута хуже её сверстниц и поэтому чувствовала себя униженной на выпускном вечере и на экзаменах в институте? Так-то оно так, но неужели Кристина не подумала, на что идёт? Неужели не понимала, что она лишится свободы, если коллеги не согласятся совместно погасить «недостатчу» молодой кассирши? Неужели она была так наивна, что понадеялась на свою безупречную репутацию и доброе имя? Может быть, причина вовсе но в Эмилии? Может быть, завёлся капризный требовательный молодой любовник?

Вот тут первая подруга Кристины Мора, которая до сих пор выдерживала весь поток моих вопросов, зло вспыхнула:

— Не говорите глупости и не выдумывайте! Кристина — и любовник! Это же надо такое сказать!..

— Но почему? Ведь Кристина ещё молода и очень мила…

— Да, конечно, А если бы вы видели её, когда она только поступила к нам!.. Но уже и в то время она иной раз приходила на работу с красными глазами, лицо опухшее. Этот бабник проклятый, Дишо её, виноват во всём. Он её просто измучил, шлялся направо и налево. А она похудела, побледнела, ей стало всё равно, что надеть на себя, в парикмахерскую неделями не заглядывала. И только об одном думала, вернее, об одной…

— Об Эмилии?

— О ней. Сколько раз я говорила ей: ох, Кристина, Кристина, зачем взвалила на себя такой крест, ты же себя на нём распинаешь! А завтра тебе за это никто и спасибо не скажет. И что вышло? Дишо сиганул в Алжир с другой, уже беременной, Эмилия — ну, вы знаете, какой страшный номер она выкинула. Что может быть страшнее для несчастной матери? И именно тогда, когда ей больше всего нужен родной человек, поддержка! Это брат ей сообщил, эгоист проклятый. Недавно ездила к ней на свидание в Сливен, в тамошнюю тюрьму, — она никого не хотела видеть, кроме меня. Спрашиваю, как здоровье, что привезти. Хорошо, говорит, ничего не нужно. А голос еле слышный, глаз не поднимает, бледная, в чём только душа держится… Боже мой, не вынесет она этих трёх лет в тюрьме! Да и для кого ей жить теперь? А ведь у неё была возможность…

Я уже слышал от других женщин о каком-то старом дипломате, одетом с иголочки, знающем несколько языков, только малость глуховатом. Он повадился ходить в кассу год назад и всё глядел на Кристину, умильно так, нежно и жалостно. Потом положил на книжку пятнадцать тысяч и всё настаивал, чтобы Кристина взяла эти деньги. Сотрудницы посмеивались, а Кристина краснела и плакала втихомолку. Он провожал её домой раза два-три, а потом исчез. Кристина сказала, что попросила его не ходить сюда зря,

— Она, Кристина то есть, — пояснила Нора, — несмотря ни на, что, только о своём, бывшем муже и думала, вспоминала и; наверно, ещё любила его. Так-то. А мы ей верили во всём…

— И в её честность тоже?

Тут Нора глубоко вздохнула и замолчала, будто прислушивалась к чему-то внутри себя в поисках точных слов.

— Вы нащупали наше самое больное место, — наконец проговорила она. — Никогда, ни одной стотинки не возьмёт, малейшая шероховатость — и она просто заболевает. А тут вдруг р-раз — и четыре тысячи! И каким способом!.. Ну, я и подумала, что мы, наверно, не знали её как следует. Как будто только у неё дочь— выпускница! Да если бы она взаймы попросила — мы бы в лепёшку разшиблись, а собрали! А она всё сокрушалась, что учебный год кончается, а ничего ещё не приготовлено, но ни словом не обмолвилась о деньгах, наоборот, обижалась, когда мы спрашивали её, откуда же она возьмёт их, раз не хочет брать от Дишо ни единого лева…

— Именно это и должно было насторожить вас.

— Да, должно было, но не насторожило. Вам легко говорить, а когда рядом с тобой человек мучится, веришь ему. Вот вы как думаете — может человек заболеть гордостью, да так, чтобы умереть с голоду, но ничего ни у кого не взять, а? Всё, всё сама! Чтобы когда-нибудь дочь сказала мужу и детям: трёх жизней мне не хватит, чтобы отплатить матери за асе! Вот и отплатила… С ума сойти можно!

— Кстати, как вы думаете, не была ли Эмилия слегка… — я покрутил пальцем у виска. Я задал этот вопрос скорее для проформы, чтобы раз и навсегда отмести наше с вами предположение о душевном нездоровье, из-за которого Эмилия могла пойти на крайние меры. Нора начисто отбросила эту версию. Она подтвердила характеристику, данную Эмилий соседкой Раей: молчаливая, важная, гордячка — и, подумав, добавила: «Она очень много о себе понимала, задирала нос, но кто в её возрасте ведёт себя иначе?»

Сослуживцы Кристины наперебой предлагали свои объяснения ужасному поступку Эмилии, и все объяснения в конце концов сводились к её чрезмерной чувствительности, к нездоровой, семейной атмосфере. Но если Эмилия была невероятная «гордячка», то нельзя ли то же самое сказать о её матери и не стала ли гордость Кристины в конечном счёте причиной её преступления?

Гео перевёл дух и представил себе, как Цыплёнок на другом конце провода терпеливо слушает его, подперев ладонью свою круглую голову. На этот раз «отчёт» явно затянулся, но Цыплёнок не прервал его ни разу и не высказал никакого неудовольствия.

— Знаешь, какие мысли пришли мне на ум, пока ты читал своё «сочинение»? — В голосе Цыплёнка явно слышалась улыбка, но Гео догадался, что она относится не к его рассказу, а к тому, о чём Цыплёнок сейчас думал. — Я вспомнил, как ни странно, Раскольникова и старуху-процентщицу. Скажи по совести: тайно, в душе, хоть и с ужасом, не сочувствуешь ли ты Раскольникову? Не жалеешь ли его? Вот., И я тоже. И многие так. Я думаю: если бы Кристина вместо государства ограбила этого несчастного старика, не «выиграла» ли бы она с моральной точки зрения? Сослуживцы хоть и были возмущены её поступком, но больше всего потому, что это сделал человек, которому они беспредельно доверяли. Обманутое доверие! А кто из них всерьёз думал о том, что ограблено государство? Это ведь не живой человек, а нечто отвлечённое, кто же его пожалеет?…

Цыплёнок немного помолчал и, когда заговорил снова, Гео буквально воочию увидел на его лице ту же хитроватую улыбку:

— Теперь ты понял, как полезно читать толстые романы?

— Понял, товарищ, майор, понял… А всё-таки, может, мне приехать в Софию? Вы не скучаете без меня? Вам Не надоело перегружать телефон?

— Нет, не приехать, не скучаю, не надоело! Продолжай, пиши свои отчёты. Может, потом в писатели подашься. И звони в любое время, жду.

Гео Филипов продолжал писать свой рассказ.