Чтение онлайн

Метафоры памяти соответствуют исторической эпохе и технологии. В прошлых столетиях философы сравнивали память с мягкой восковой табличкой, которая сохраняет все, что на ней отпечаталось. С приходом печатного станка люди начали думать о памяти как библиотеке, хранящей события и факты для последующего извлечения и использования. (Те из нас, кто достиг определенного возраста, так и думают о ней, бормоча о том, что мы «архивировали» информацию в нашем переполненном мозговом архиве). С изобретением кино и магнитофонов люди стали думать о памяти как о видеокамере, которая включается при рождении и автоматически записывает все, что происходит впоследствии. Сейчас мы думаем о памяти, используя компьютерную терминологию, и хотя некоторые из нас хотели бы иметь больше «оперативной памяти», мы предполагаем, что почти все происходящее с нами «сохраняется». Наш мозг может не просматривать все эта воспоминания, но они в нем сохранены и ожидают, когда вы их извлечете и, запасшись попкорном, просмотрите, как в кинотеатре.

Эти метафоры памяти популярны, они обнадеживают, но они неверны. Воспоминания вовсе не похоронены где-то в мозгу подобно костям на местах археологических раскопок, и мы не можем их выдергивать из земли как редиску, а если мы все-таки «раскопали» воспоминания, их трудно сохранить так, чтобы они не теряли качества. Мы не помним всего, что произошло с нами — мы выбираем лишь основные факты. (Если бы мы не забывали, наш мозг не смог бы работать эффективно, так как утонул бы в психологическом мусоре — сведениях о температуре в прошлую среду, скучной беседе, случайно подслушанной в автобусе, телефонными номерами, которые мы когда-либо набирали). Более того, извлечение воспоминаний из памяти вовсе не похоже на считывание файла или проигрывание магнитофонной записи: это больше похоже на просмотр отдельных кадров из фильма и попытку сообразить, как могла бы выглядеть вся сцена. Мы можем механически запоминать и воспроизводить поэзию, шутки и другие виды информации, но, чтобы запомнить сложную информацию, мы организуем ее, выстраивая историю.

Поскольку намять реконструирует факты и события, она подвержена конфабуляциям: мы можем путать то, что произошло с кем-то другим, с тем, что произошло с нами, или верить, будто помним что-то, чего никогда не происходило в реальности. Реконструируя воспоминания, люди опираются на многие источники. Когда вы вспоминаете о своем дне рождения в пять лет, вы можете помнить, как ваш младший братик засунул палец в ваш праздничный торт и испортил его, но вы также дополните это воспоминание информацией, которую вы узнали позже из семейных историй, фотографий, домашних видео о празднованиях дней рождения, которые вы видели по телевизору. Вы объедините все это в целостное воспоминание. Если кто-то вас загипнотизирует, и вы вернетесь под гипнозом в прошлое, когда вам было пять лет, вы расскажете, как праздновали тогда свой день рождения, и эта история покажется яркой и подлинной, но в ней будет много деталей, описывающих то, чего в реальности не происходило. Через некоторое время вы уже не сможете различать ваши реальные воспоминания и добавленную к ним когда-то информацию. Этот феномен называется «ошибкой источника» или проблемой «когда же я об этом узнал?» [80] Я читал об этом? Видел это? Или кто-то мне рассказал об этом?

Мэри Маккарти блестяще использовала свое понимание природы конфабуляций в написанной ею книге «Мемуары девочки-католички» («Memories of a Catholic Girlhood»): это редкое исключение из нашей обычной практики историй-воспоминаний. В конце каждой главы Маккарти подвергала свои воспоминания проверке и искала доказательства, подтверждающие или опровергающие их, даже если это могло разрушить интересную историю. В главе «Бабочка из фольги» Маккарти ярко вспоминает и описывает то, как ее строгие дядя Майерс и тетя Маргарет — родственники, заботившиеся о ней и ее братьях, после того как их родители умерли, обвинили ее в том, что она украла приз, принадлежавший ее маленькому брату — яркую бабочку из цветной фольги. Она этого не делала и, когда бабочка пропала, хотя в доме все обыскали, бабочку так и не нашли. Но через несколько дней бабочку нашли под скатертью на обеденном столе рядом с тем местом, где сидела Мэри. Дядя и тетя очень рассердились и сильно выпороли Мэри за эту якобы совершенную ею кражу — дядя ремнем, а тетя — щеткой для волос, но как игрушка попала под скатерть, так и осталось тайной. Через много лет уже взрослые сестра и братья предавались воспоминаниям об ужасном дяде Майерсе. «Тогда мой брат Престон сказал мне, — пишет Мэри Маккарти, — что в тот знаменитый вечер пропажи бабочки, он видел, как дядя Майерс прокрался в столовую, поднял скатерть, а в руке у него была бабочка».

Конец главы. Замечательно! Драматическая концовка и блестяще рассказанная. А потом Маккарти добавляет постскриптум. Когда я писала эту историю, признается она: «Я неожиданно вспомнила, что в колледже начинала писать пьесу на эту тему. Могло ли быть так, что идея, будто это дядя Майерс подложил бабочку на мое место, была мне подсказана моей учительницей? Я слышу, как она говорит мне взволнованно: „Наверное, твой дядя сам сделал это!“». Мэри позвонила своим братьям, но ни один из них, включая Престона (ему тогда было семь лет), не помнил, что видел дядю Майерса с бабочкой в руке или что рассказывал об этом на семейной встрече. «Я боюсь, что, скорее всего, — делает вывод Маккарти, — я объединила два воспоминания: историю о пропавшей бабочке и объяснение того, что могло произойти, предложенное позже учительницей» [81] . Психологически это вполне объяснимо: история о том, как дядя Майерс прячет бабочку под скатерть, соответствовала чувствам Мэри по отношению к этому злому человеку в целом и ее справедливому негодованию, вызванному незаслуженным наказанием.

Когда большинство людей пишут мемуары или описывают прошлое, они, однако, не поступают так, как Мэри Маккарти. Они рассказывают так, как пациенты общаются с психотерапевтом: «Доктор, вот что произошло». Они рассчитывают на то, что слушатель не скажет: «Да? Вы уверены в том, что все именно так и произошло? Вы уверены в том, что ваша мать ненавидела вас? Вы уверены в том, что ваш отец был таким жестоким? И, раз уж мы начали, давайте проанализируем воспоминания о вашем ужасном бывшем муже. Возможно, вы забыли о каком-то пустяке, который мог вызвать у него раздражение, допустим, вполне оправданной с вашей точки зрения интрижке с тем юристом из городка Баг Тасл, штат Оклахома?». Напротив, мы рассказываем наши истории, пребывая в уверенности, что слушатель не станет их оспаривать или задавать вопросы о фактах, им противоречащих, а это означает, что у нас редко есть стимул проверять, насколько наши истории точны. У вас есть воспоминания о вашем отце, которые ярки и отчетливы для вас, они показывают, каким он был, и какие у вас были взаимоотношения. О чем вы забыли? Вы помните, как вы не слушались, и он шлепнул вас, и вас до сих пор злит, что он не объяснил, за что он вас наказал. Но, возможно, вы были таким ребенком, которому было трудно что-то объяснить, потому что вы были нетерпеливы и импульсивны и не слушали то, что вам говорили взрослые? Когда мы рассказываем истории, то обычно прямо себя не упоминаем: мой отец сделал то-то и то-то, потому это он был таким, но не потому, что это я был трудным ребенком. Это самооправдания в наших воспоминаниях. Они — причина нашей реакции, когда мы узнаем, что наши воспоминания неверны: мы удивляемся, чувствуем себя потерянными, будто земля ушла у нас из-под ног. В известном смысле, мы, действительно, теряем опору, потому что в этом случае нам приходится переосмыслить нашу собственную роль в рассказанной нами истории.

Каждый родитель против своего желания участвовал в игре, в которой нельзя победить. Вы требовали, чтобы ваша дочь брала уроки игры на фортепиано, а потом она пожалуется, что вы тем самым погубили ее любовь к этому инструменту. Вы разрешали вашей дочери пропускать уроки фортепиано, потому что ей этого хотелось, а потом она пожалуется, что вам следовало заставить ее продолжать: ведь она так и не научилась играть на фортепиано. Вы требуете, чтобы ваш сын после уроков в обычной школе посещал еще и еврейскую школу, и он обвинит вас в том, что вы ему помешали стать еще одним Хэнком Гринбергом (выдающимся бейсболистом-евреем). Разрешите сыну прогуливать занятия в еврейской школе — настанет время, когда он упрекнет вас в том, что вы не позаботились о том, чтобы он знал культурное наследие своих предков. Замечательный пример — Бетси Петерсен, пожаловавшаяся в своих мемуарах «Танцуя с папой» («Dancing With Daddy») на своих родителей за то, что они ее водили только на занятия плаванием, прыжками на батуте, верховой ездой и теннисом, но не на занятия балетом. «Единственного, чего я хотела, они не дали мне», — писала она. Обвинять родителей — это популярная и удобная форма самооправдания, потому что она позволяет людям меньше переживать по поводу своих промахов и недостатков. Были допущены ошибки — но не ими. Неважно, что я бурно протестовала против этих кружков или занималась в них спустя рукава. Память минимизируют нашу собственную ответственность и преувеличивает ответственность родителей.

Пока мы обсуждали значимые искажения воспоминаний и конфабуляции, которые служат для оправдания и объяснения нашей собственной жизни. Ум — орган, занятый поиском смысла, не интерпретирует наш опыт как рассыпанные по полу осколки стекла — он собирает из них мозаику. Проходят годы — и мы видим эти узоры. Они кажутся материальными, неизменными, мы не способны вообразить, что из кусочков мозаики можно собрать и другие узоры.

На самом деле, узор — это результат многих лет, в течение которых мы пересказывали свою историю, превращали ее в жизненную повесть со своими героями и негодяями, объясняющую, как мы стали такими, какие мы есть. Поскольку повествование, нарратив — это способ, с помощью которого мы понимаем мир и наше место в нем, оно нечто большее, чем простая сумма элементов. Если одна из деталей-воспоминаний оказывается неверной, и это доказано, людям нужно устранить возникший диссонанс, а, возможно, и пересмотреть всю психологическую категорию: вы имеете в виду, что папа (мама) в целом не были такими уж плохими (хорошими) людьми? Вы утверждаете, что папа (мама) был/а сложной индивидуальностью? По существу ваше жизненное повествование может быть верным: ваш отец или мать могли в реальности быть безнадежно грешными или абсолютно святыми существами. Проблема в том, что когда нарратив становится главным источником самооправдания, на который рассказчик полагается, чтобы оправдывать свои ошибки или неудачи, воспоминания искажаются, чтобы служить этой цели. Рассказчик помнит только примеры, подтверждающие злую волю своего родителя, но забывает о том, хорошем, что он/она делали, диссонирующим с его общим представлением о родителе. По мере того как история приобретает все большую жесткость и определенность, становится все труднее увидеть целостный образ родителя: и плохие, и хорошие качества, и сильные стороны, и слабости, и добрые намерения, и непростительные промахи.

Воспоминания создают наши истории, но и истории создают наши воспоминания. Когда у нас сложился нарратив, мы встраиваем в него наши воспоминания. В серии экспериментов Барбара Тверски и Элизабет Марш показали, как мы «выдумываем наши жизненные истории». В одном из них люди читали рассказ о двух соседях по комнате, каждый из которых совершал как нехороший, так и хороший поступок. Потом они писали письмо об одном из них: в одном случае это была жалоба управляющему зданием, а в другом — рекомендация для вступления в клуб общения по интересам. В этих письмах Участники эксперимента, как выяснилось, добавляли подробности и детали, которых не было в первоначальном рассказе. Например, если они писали рекомендацию, то могли добавить, что «Рейчел — живая и общительная». Потом, когда их просили как можно точнее вспомнить первоначальный рассказ, пересказ оказывался похожим на то, что они писали в письме [82] . Они упоминали придуманные ими детали, но забывали диссонантную информацию из рассказа, не включенную ими в письмо.

Чтобы показать, как воспоминания изменяются, чтобы соответствовать нашим историям, психологи изучали их изменения с течением времени: если ваши воспоминания об одних и тех же людях изменяются и становятся позитивными или негативными, в зависимости от того, что сейчас происходит в вашей жизни — то они рассказывают о вас, а не о них. Этот процесс происходит так постепенно, что вы можете испытать шок, когда поймете, насколько изменились ваши воспоминания и оценки. «Несколько лет назад я нашла дневник, который вела, когда была подростком, — написала одна женщина в письме к ведущей раздела психологических консультаций в журнале. — Я была тогда такой неуверенной и обозленной. Я испытала шок, прочитав, что могла такое чувствовать. Я считала, что у меня с мамой были очень близкие взаимоотношения, и не помню никаких серьезных проблем, а дневник свидетельствует о том, что все было иначе».

Причина, по которой автор письма «не помнит никаких серьезных проблем», была выявлена в двух экспериментах, проведенных Брук Фини и Джудом Кэссиди, показавшим, как подростки неверно запоминают и вспоминают свои ссоры с родителями. Подростки с родителями приходили в лабораторию и заполняли анкеты, в которых перечисляли обычные причины своих разногласий: внешний вид подростка, требование вовремя приходить домой, драки с братьями и сестрами. Потом подростки обсуждали в течение десяти минут с каждым из родителей по отдельности свои разногласия и искали решение. Наконец, подростки оценивали свое отношение к этим конфликтам, интенсивность своих эмоций, отношения к родителям и т. д. Через шесть недель их просили снова вспомнить и оценить обсуждавшиеся конфликты с родителями и свою реакцию на них. Подростки, у которых были близкие отношения с родителями, теперь считали разногласия с родителями менее острыми и серьезными, чем в первый раз. Однако подростки, отношения с родителями у которых были сложными и/или негативными, оценивали конфликт как более интенсивный и острый, чем шесть недель назад [83] .