Чтение онлайн

Это было периодом расцвета славы Уайльда. А затем с такой же стремительностью, с какой он завоевал признание и славу, разразилась катастрофа, в одно мгновение лишившая его всех плодов успеха. Обвиненный в безнравственности, он предстал перед судом, приговорившим его к двухлетнему тюремному заключению (1895–1897), по отбытии которого Уайльд был вынужден уехать во Францию, ибо в Англии перед ним были закрыты двери всех частных домов, издательств и театров.

Катастрофа, пережитая им, составила тему его исповеди «De Profundis» и дала материал для поэмы «Баллада Рэдингской тюрьмы», которыми завершается творческая деятельность Уайльда. Скончался Уайльд в 1900 году в Париже в возрасте 44 лет.

Литературная деятельность Уайльда была чрезвычайно многообразна. Он проявил свое дарование в таких жанрах, как роман, новелла, сказка, трагедия, комедия, — и все, что он писал, было в своем роде блестяще. Подлинный мастер слова, тонкий стилист, Уайльд, однако, привлек к себе, внимание не одним лишь внешним изяществом своих произведений. Его творчество было глубоко содержательным, он затронул многие жизненные вопросы, хотя делал это в манере необычной. Чаще всего он пользовался двумя приемами: либо рассказывал историю необыкновенного содержания — сказку, фантазию, легенду, либо как из рога изобилия сыпал неожиданными парадоксами.

Круг идей, интересовавших писателя, был довольно широк, но в особенности волновали его вопросы, связанные с духовным миром человека. Что дает людям высшую радость? — вот вопрос, больше всего волновавший Уайльда. Его ответ гласил: красота! Не труд, не любовь, не борьба, а именно красота.

«Для меня красота — это чудо из чудес. Только ограниченные люди не судят по внешности. Настоящая тайна мира заключается в видимом, а не невидимом». Этот, парадокс Уайльда выражает центральную идею всего творчества писателя.

Уайльд тонко чувствовал красоту. Все уродливое и безобразное настолько отталкивало его, что он полушутя, полусерьезно советовал даже нищих одевать в живописные лохмотья. Он был сторонником так называемого «чистого» искусства или «искусства ради искусства». Он считал, что искусство целиком формирует человека и что не оно подражает жизни, а жизнь — искусству. Люди, говорил Уайльд, подражают любимым литературным героям, и распознавать красоту человек научается лишь благодаря художникам, которые открывают или создают ее в своих картинах.

Сам он стремился к тому, чтобы его произведения прежде всего доставляли удовольствие своей красотой. Надо отдать ему должное: действительно, Уайльд писал красиво и изящно. Иногда, правда, вместо красоты мы замечаем у него «красивость», но такие случаи сравнительно редки, и пряная красота, присущая некоторым описаниям в романе «Портрет Дориана Грея» или драме «Саломея», в комедиях не встречается.

Слов нет, этой красоты Уайльд достигал тем, что исключал из поля внимания уродливые стороны действительности. Это, конечно, ограничивало его палитру. Но красивое в произведениях Уайльда доставляет истинное удовольствие, и читателя не надо при этом предупреждать, что в жизни не всегда так бывает.

Однако Уайльд любил также изображать в прикрашенном виде темные, дурные страсти, как это можно видеть в романе «Портрет Дориана Грея» и в трагедиях.

Постоянное восхищение Уайльда всем красивым может встретить лишь одобрение. Но здоровую мысль о ценности прекрасного он выразил в столь крайней форме, что не всякий с ним согласится. Уайльд противопоставил красоту истине я морали. Для него она нечто существующее независимо и от того и от другого. Он с задором утверждал, что они не только несовместимы, но даже враждебны друг другу.

Столь странная позиция Уайльда представляла собой вызов ходячим буржуазным понятиям его времени. Уайльд ревностный противник мещанского представления как о пользе, так и о нравственности. Но в пылу полемики против буржуазных извращений истины и морали он вообще отвергал идею о взаимном значения друг для друга различных жизненных принципов. Красота, по мнению Уайльда, существует сама по себе, истина и мораль тоже не согласуются друг с другом. То, что общество считает моральным, может не соответствовать истине — это наблюдение Уайльда охватывает действительное положение вещей в лицемерном буржуазном обществе. Он вообще сумел подметить много реально существующих противоречий между принципами и жизненной практикой, между показной и оборотной стороной общества, в котором он жил.

Вот почему, даже не соглашаясь с Уайльдом, когда он пытается сформулировать свои общие принципы, мы ощущаем, что какая-то доля истины есть в его парадоксальных утверждениях. Взятые в качестве законов жизни, они, с нашей точки зрения, неверны, но как наблюдения над положением вещей в мире, где царят ханжество и лицемерие, они таят в себе правду, иногда даже очень горькую.

Самая замечательная черта дарования Уайльда — остроумие. Юмор его не столько английский, сколько ирландский. В этом легко убедиться, сопоставив его с Бернардом Шоу, другим ирландцем, обогатившим английскую драму нового времени. Обоим была присуща склонность к парадоксам — остроумному подчеркиванию противоречий жизни, при котором кажущееся правильным и общепринятое преподносится так, что мы видим нелепость и неразумность этого. И наоборот, то, что принято считать дурным, оказывается если не хорошим, то, во всяком случае, приятным. Соль парадоксов Уайльда в том, что они в забавной форме высмеивают предрассудки, лицемерие, пошлость.

Парадоксы Уайльда почти всегда являются эффектным вызолом, который он бросает обществу и господствующим в нем понятиям. Блестящие по форме, остроумные, полные наблюдательности, они небезобидны. Злоба, с которой его преследовали и топтали английские мещане всех рангов, когда он поскользнулся на жизненном пути, объяснялась не столько их высокой нравственностью, сколько обидой на то, что писатель выставил их на посмешище.

Уайльд не принадлежит к числу перворазрядных гениев, которые, как Шекспир или Л. Толстой, стали великими учителями жизни. Создания его пера лишены всеобъемлющей полноты и великих прозрений о сущности жизни. Как сатирик он не равен ни Свифту, ни Щедрину, ни Шоу, ибо никогда не горел негодованием против социального зла и не бичевал пороков, искажающих человека. Но в своем роде он блестящий мастер, и, зная точно меру его дарования, границы его кругозора, читатель и зритель всегда получит удовольствие от знакомства с произведениями Уайльда.

Зрелые драматические произведения Уайльда распадаются на две резко отличные группы. Одну составляют его трагедии: «Герцогиня Падуанская» (1883), «Саломея», (1893), незаконченная «Флорентийская трагедия» и фрагмент «Святая блудница, или Женщина, покрытая драгоценностями». Два последних отрывка были найдены в бумагах писателя и опубликованы посмертно.

В этих произведениях Уайльд предстает перед нами как поздний романтик и символист. Они не претендуют на внешнее правдоподобие. Сюжеты их далеки от современности. В центре внимания изображение сильных и роковых страстей. Акцентирование эмоциональной жизни делалось Уайльдом в противовес современной бытовой драме. По сравнению с английской драматургией тех лет Уайльд считался очень смелым в выдвижении на первый план эротических мотивов. Английская буржуазная «моральность» тогда не допускала этого. Ни «Герцогиня Падуанская», ни «Саломея» при жизни автора на английской сцене не ставились. Это объяснялось не причинами художественного порядка, а нравственной чопорностью английской буржуазной публики. «Саломея» вообще считалась произведением столь же предосудительным, как в начале 1920-х годов романы «Улисс» Дж. Джойса и «Любовник леди Четтерли» Д. Г. Лоуренса. В других странах, в частности в России, ничего нравственно предосудительного в «Саломее» не нашли, и эта драма имела большую популярность в первые два десятилетия нашего века.

«Герцогиня Падуанская» создана в духе поздней английской драмы эпохи Возрождения, и критикой давно было замечено, что как название, так и весь строй произведения свидетельствуют о том, что Уайльд взял себе за образец трагедию одного из современников Шекспира Джона Уэбстера «Герцогиня Амальфи». Уайльд положил в основу действия сложную интригу, в которой главными мотивами являются любовь и месть. В пьесе много мелодраматических эффектов, некоторые ситуации весьма театральны, но для сцены она слишком растянута и многословна. Уайльду нельзя отказать в четкости характеристик персонажей, хотя, может быть, он несколько чрезмерно подчеркнул контрасты между ними. Несомненным достоинством драмы является ее стих, и русский читатель находится в выгодном положении, имея возможность познакомиться с этим произведением в переводе такого выдающегося мастера поэзии, как Валерий Брюсов.