Чтение онлайн

— Руганью ты только привлечешь внимание нечистого, — наконец сказала она, оборвав очередную экспрессивную реплику на полуслове. — Сверни-ка вон туда.

— Да там тупик, даже светофора не…

— На всякий случай.

Ну, хочешь — получай! Андрей раздраженно крутанул руль, и машина медленно вползла в безвестный переулок. Дорога здесь оказалась разбита, текла неровно сквозь дворы и скверик, где в совершенном беспорядке росли кусты и деревья: зазеваешься — того и гляди въедешь в ствол. С победным ехидством Андрей разглядывал трущобы, по которым скользили лучи фар: мол, ну и что я говорил? Вломились невесть куда невесть почто…

Однако впереди, на фоне подсвеченных городскими огнями туч, вдруг возник характерный силуэт здания: острая, граненая крыша колокольни с маковкой и луковица купола. Колеса взрыли свежий снег, стыдливо прикрывавший грязную слякоть, и уткнулись в бордюр. В желтом свете фар мокро блестела железная решетка ограды.

— Похоже, добрались, — Варя радостно завозилась, отстегивая ремень безопасности.

— Как ты догадалась? — только и смог вымолвить обескураженный Андрей. Тысячу раз еще проехал бы по той улице и не обратил внимания на неказистый поворот!

— Ангел-Хранитель надоумил. Азариил не зря велел ему нам помогать.

— Что же он не явился во плоти и не сказал человеческим языком? Весь район избороздили!..

— Явиться не может — не положено. А говорить — говорил, да я не слушала.

Варвара вылезла из машины, хлопнула дверцей и, стянув у горла воротник куртки, заторопилась к воротам. Впрочем, «ворота» — громко сказано. Проем в ограде перегораживала кособокая железная калитка. На ржавых ее прутьях болталась массивная цепь с навесным замком, однако стоило тронуть дверцу — и петли тоненько и противно заскулили.

— Открыто, — сообщила Варя.

— Погоди, может, еще не та церковь, — проворчал раздосадованный Андрей, следуя за ней по пятам в обнимку с парой пластиковых бутылок. Калитку на всякий случай прикрыл.

Ведущая к крыльцу дорожка была выложена плиткой. Справа на газоне торчали черные остовы неухоженных кустов, слева, перед домом священника, возвышалось нечто несуразное, наподобие мостика через лужу.

Стоя под навесом крыльца, опирающимся на четыре тонких столба, Варя уже рылась в сумке. В зубах у нее был зажат серый беретик, мокрый и жалкий, а волосы растрепались, разлетелись по плечам: густые, повлажневшие и вьющиеся от тающего снега.

Андрей не видел смысла в условностях, да ситуация и не располагала размениваться на мелочи, но вертевшееся на языке замечание проглотил. Пусть ее повязывает свой платок.

Убежище не казалось надежным. В темноте толком не разглядишь, и все же было очевидно, что зданию этому как минимум полтора века, а то и больше. Намертво спаянный раствором кирпич отличался грубой фактурой — сейчас такой уже не кладут. Но в пользу древности свидетельствовало даже не это, а какое-то особое чувство. От стен веяло старостью, стены впитали в себя прошлое: годы и десятилетия, осени и зимы, зной и ветры. И людские переживания. Пока Варя возилась с платком, Андрей прикоснулся к шершавой кладке: пальцы мигом замерзли, будто стена поглотила тепло. А вместе с теплом, наверное, и частицу тревоги.

— Готова!

Не дожидаясь указаний, Варвара постучала в дверь — вполне себе современную, пластиковую. Затрясла рукой, подула на костяшки, а звук, между тем, получился не слишком выразительным. Андрей выждал минуту, удостоверился, что робкие Варины поползновения остались незамеченными, и грохнул в дверь кулаком.

— Тише! — сестра от испуга подпрыгнула.

— Тише никто не услышит.

Спустя минуту из-за двери раздалось неуверенное:

— Александр, ты?

Трусоват, похоже, дьякон.

— Здравствуйте! — старательно вкладывая в голос побольше благодушия, поприветствовал Андрей. И вдруг, неожиданно для самого себя, пустился в причитания с подвываниями: — Нас сейчас обокрали в сквере: деньги, документы, паспорт и ключи от машины… и телефон! Телефон тоже унесли! А мы издалека, в паломничество… А ночевать негде, а холодно, а сестра у меня голодная… а позолоти ручку, яхонтовый, — бросил Андрей в сторону. — Пустите обогреться, а?

Варя прыснула и легонько пихнула его в бок. По ту сторону двери висела мертвая тишина: дьякон, видимо, натужно размышлял, разрываясь между христианским чувством долга и нехристианским страхом быть избитым и ограбленным в собственном храме посреди ночи.

— Батюшка! — выступила Варя, непостижимым образом предугадывая, что второе вот-вот победит. — Мы не воры, честное слово! Нам бы помолиться, попросить святых угодников о заступничестве. Ради Бога, не прогоняйте, нам идти некуда!

Жалобный девичий голосок возымел больший успех: раздался скрежет ключа в замочной скважине. Андрей красноречиво поднял большой палец.

— Здравствуйте, — из-за двери нерешительно выглянул невыразительный, сухопарый парнишка с изможденным лицом, кучерявой бородкой и гладко зачесанными в хвостик волосами, лоснившимися в свете ручного фонарика.

— Проходите, — посторонившись, он пропустил гостей в притвор и суетливо запер дверь. — Напали, говорите?

— Чуть не убили! — поклялся Андрей, памятуя о кошачьем полчище, и в доказательство продемонстрировал порванную куртку. — Вот!

— Слава Богу, обошлось, — парнишка перекрестился.

— Не то слово, батюшка.

— Да какой я батюшка! В священники после тридцати рукополагают. Вот через полгодика, если матушку к тому времени найду… — он ощупал Варю неожиданно заинтересованным взглядом. Тут же счел собственный интерес непристойным, стушевался и опустил глаза.

— Варвара, — представилась та, не обращая на него особого внимания.

— Сергий.

— Можно войти?

— Да, конечно…

— Андрей, — проворчал Андрей в спину обоим.

Он не любил церкви. Та единственная, куда в детстве водила мама, вызывала безысходную, душераздирающую тоску. Темная, тесная, увешанная старыми иконами в металлически окладах, за которыми не разглядишь не только ли композиций и названий, но даже и лиц: почерневшие от времени святые терялись под искореженной бронзой и медью. От заляпанных воском, щедро намазанных маслом подсвечников валил густой жар, от ладана на глаза наворачивались слезы, от дыма щекотало в носу. Ему, десятилетнему пацану, самая пора была носиться по двору и гонять на велосипеде — а тут кресты, скорбные образа, обличающие и неумолимо грозные взоры Архангелов с жезлами и в доспехах: того и гляди подхватят тебя под белы рученьки да поволокут на Страшный Суд. Бабки в толчее то и дело в исступлении бухаются на колени, священник утробно взывает: «Господу помолимся!» — отовсюду веет смертью, загробным миром и муками ада. И духота, дурнота, а от переливов голосов на клиросе — мурашки по коже, и выть хочется, будто это уже тебя отпевают, тебя и твое несостоявшееся счастье.

В общем, с церквями у Андрея с детства отношения, если так можно выразиться, не сложились. Ступая по плиточному полу просторного темного кафоликона, он внутренне готовился к пробуждению детских страхов и погружению в погребально-депрессивную прострацию.

Пахло воском и ладаном. Смутно вырисовывались во мраке силуэты подсвечников и аналоя, едва светлели закованные в решетки окна, иконостаса и вовсе было не рассмотреть, а над головой грузно нависло паникадило. Из небольшого придела справа лился жиденький желтенький свет.