Чтение онлайн

Все это вдруг вспомнил Гулям. Смутная тревога заскреблась где-то внутри. Он почти не слушал и с омерзением разглядывал бородавку, украшавшую длинный нос Шушаник-бану.

– Выпейте чашечку кофе, ваше превосходительство. Вам не приходилось хоть одним глазком заглянуть в женские бани? О-о! Невинное развлечение. Тегеранские господа предпочитают его всякому кинематографу. Впрочем, у вас в Кабуле и настоящей-то бани нет. Когда я состояла наложницей главного муфтия кабульского, я побывала во всех кабульских банях. Ничего похожего на Тегеран. О! А посмотрели бы вы на дам из высшего общества. Кожа лепестки роз, груди - крепкие лимоны, бедра... А разрисовка? От шеи она распространяется на грудь и ниже. Вокруг пупка, в который вмещается десять унций розового масла, прислужницы рисуют лицо, украшенное лучами... Вся их одежда - легкая газовая рубашка. Она открыта от лебяжьей шейки до талии. Вы, горбан, не знаете, что такое персидская баня...

Гуляма совсем не интересовали тегеранские бани. Наконец ему удалось прервать госпожу Шушаник-бану. Он потребовал:

– Вы знаете все, что делается на женской половине Баге Багу. Куда уехала моя жена?

– О добродетель! О образец для всех мужчин! Он интересуется только своей супругой! Поверьте, совсем не модно. Вельможи Тегерана уже давно не обращают внимания на законных супруг. С ними скучно, пресно...

– Куда уехала Настя-ханум?

– О господи, я подстилка вашим ногам. Я удивлена: вижу я соловья хмельного и неистового; сидит он колена к коленам с гусыней. Что вы нашли в вашей большевичке, белесой, с соломой на голове, с красными глазами курицы; с грудью барабаном, с веснушчатым носом? Не понимаю. Такой красивый, такой богатый! Спросили бы Шушаник-бану! У меня есть цветочек Шираза! Румяные щечки заставляют бледнеть розы. Глазки - алмазы. Бровки своды, покрывающие звезды. Каждый локон-волосок - аркан, в котором запутывается сердце. Родинка на щечке погружает сердце в блаженство. Два кинжала острых она имеет на груди.

Описывая прелести своей ширазки, Шушаник-бану расползлась тестом на матрасике.

Гулям понял: старуха с ним играла. Ясно, что она знала. Все знала. И еще он понял, что болтала старуха не потому, что любила болтать. Просто она тянула время. Гуляма бросило в жар. Крадучись, выползла беда. Только что ее не было. А тут она заглянула ему прямо в глаза.

Смуглое лицо его почернело от прилившей крови, широкие брови сошлись стрелами к переносице, подбородок заострился. Домоправительница заерзала на месте. Она попыталась спрятать глаза.

– Я пуштун, - заговорил, с трудом выговаривая слова, Гулям, - твои персидские хитрости пуштун не понимает. Персидским хитрецам он прибивает кишку гвоздем к дереву и бичом гоняет хитреца вокруг...

Старуха побледнела:

– Я-я... не понимаю... Я... Вы... Что я такого сказала? Не хотите ширазку, тогда...

– Говори, что знаешь! Вот тебе!
– он швырнул домоправительнице на колени несколько золотых монет.

Малиновый сиропный румянец сменил бледность на лице старухи. Одним взглядом она пересчитала поблескивающие на темной материи платья монеты нагло сказала:

– Вельможа, чуть ли не принц... Разве достойна вас такая подачка? Ваша милость, пожалейте старуху, снизойдите к ее бедности. Когда-то за один взгляд на мою грудь вы отдали бы все богатства мира. Увы, сейчас я дряхла и уродлива. Мой удел - нищенская милостыня.

– Заговоришь ты наконец?!

Он снова выхватил из кармана кошелек, но шнурок запутался. Затрещал шелк, желтые кружочки червонцев покатились на палас.

– Скажешь ты?!

Шушаник-бану не была бы сама собой, если бы она развязала свой язык сразу же. Она тщательно подобрала и пересчитала золотые, завернула в платок и спрятала за пазуху. Подняв руки, словно защищаясь от удара, она начала скороговоркой:

– Пусть меня оттащат на доску для обмывания трупов, если я виновата.

Гулям воскликнул:

– Что случилось? Где жена?

– Клянусь, вины моей нет, - запричитала старуха.
– О Абулфаиз, я пальцем не притронулась к этому делу. Мне пригрозили... Меня напугали... О, я вся дрожу...

– Свинья!
– не выдержал Гулям.
– Тебя наконец вырвет твоей проклятой тайной!

– Сейчас, сейчас, ваше высочество. Я все скажу. Поклянитесь, что вы не назовете моего имени ни сегодня, ни завтра, никогда.

– Твое поганое имя?.. Не назову!!!

– Поклянитесь чревом своей матери.

– Да, да.

– Ф-фу! Теперь скажу. Твоя жена, министр, уехала в Мешхед.

– Куда? В Мешхед?

– Она уехала в Мешхед на автомобиле, на вашем прекрасном автомобиле. Утром уехала... Час назад уехала...

– С кем она уехала?

– Сегодня утром, когда вы с приезжим инглизом стреляли куропаток на холмах, ваша жена гуляла в саду. Она дошла до ограды. И вдруг явились два жандарма. Они разговаривали с вашей женой. О чем, я не знаю. Я видела, но не слышала. Я стояла далеко.

Гулям бросился к двери, но тотчас же вернулся:

– Ты говоришь, они схватили Настю?

– Нет, они поговорили с ней, и она сама побежала во двор и села в автомобиль. Жандармы тоже сели, и... ду-ду... они уехали.

– Жандармы встретили жену в аллее?

– Да, в конце аллеи, за деревьями.

– Откуда они узнали, что жена туда пойдет, в ту аллею?

– Ты что же думаешь, что я аджина*? Что я все знаю? Нет, я не знаю.

_______________

* А д ж и н а - волшебница.

Людям Востока нельзя отказать в проницательности. Возбуждение не помешало Гуляму заметить, что голос старухи чуть дрогнул. Шушаник-бану схватилась за грудь. Не за сердце, а за то место, куда она спрятала золото. Старуха от страха причитала чуть ли не стихами:

– Ох! Глядишь на меня раненным стрелой барсом, рыкаешь на меня львом в цепях. А я ни при чем. Вот! И ничем не докажешь.

Но Гулям уже все понял.

– За сколько ты продалась сегодня?

Он не кричал. Он говорил спокойно. Странное это было спокойствие. И госпожа Шушаник-бану по-настоящему испугалась. Замотав головой, она промычала что-то насчет благородства инглизов.

– Каких инглизов?

Гулям побледнел. Он мог ни о чем больше не спрашивать.

Тихо повизгивая от ужаса, старуха поднялась с ковра и пятилась к двери.

– Не трогайте меня! Не смейте!.. Берегитесь!.. Сам господин консул не позволит.

– Никто тебя бить не собирается... Таких вшей давят... ногой.

– Не смейте!

– Это ты ее уговорила туда пойти?

– А почему бы ей не пойти... Не встретить после охоты любимого супруга?..

– Кто сказал, что я вернусь по той аллее?

– Я сказала... Что тут такого?.. А-а-а!..

Она дико взглянула на Гуляма и с непостижимой легкостью выкатилась из комнаты. Но Гулям уже забыл о Шушаник-бану. Тяжело дыша, он бежал по террасе.

Так вот что значили слова консула Анко Хамбера: "Персидская полиция очень интересуется вашей супругой... Можете рассчитывать на мое содействие".

Житель гор и пустыни в минуту опасности не рассуждает. Он наносит удары. Пуштун безрассуден, жесток, даже коварен, но он не терпит торгашества, трусливой изворотливости. Суровость, черствость характера, порожденные войной и кровью, не вытравили в Гуляме добрых чувств. Он не терпел насилия сильного над слабым. Еще совсем юнцом он однажды навлек гнев эмира Абдуррахмана. В горных дебрях Шугнана он увидел, как солдаты-патаны привязывали к деревням женщин и колотили палками, чтобы вопли и крики заставили мужей и отцов спуститься с гор и уплатить налоги. Такой способ выколачивания налогов в те времена не считался предосудительным во многих странах Азии. Но Гулям не стерпел и, ни слова не говоря, зарубил двух солдат и разрезал путы. Это не мешало ему позже с равнодушным любопытством взирать на муки пленников, извивавшихся под плетями из буйволовой кожи.