Чтение онлайн

В Византии X века блестящие воины и талантливые политики становились императорами, не нарушая династической преемственности. В случае Османской империи статус завоеванной земли и концепция монархической власти связывались с двумя тюрко-монгольскими традициями. Первая из них соблюдалась: правителем обязательно становился сын хана; до правления Махмуда I (1730–1754) исключительным правом на титул обладал отец, что было обозначено в эмблеме султана. Вторая традиция претерпела изменения: в монгольской или цинской системах преемником является не старший сын государя, а лицо, считавшееся в роду наиболее подходящим для ведения войны и дипломатии; в османской системе на престол могли взойти только члены правящей богоизбранной семьи мужского пола. Этот принцип обладал одним преимуществом: непрямые наследники исключались из борьбы за трон.

Таким образом, мы подходим к сути османской политической системы: государство является не чем иным, как продолжением династии. Представляя собой совокупность народов и мелких государств, империя становилась единым целым исключительно благодаря господству объединившего их рода. Существование подобной системы, однако, влекло двойственные последствия и порождало два обычая (убийство сыновей и внуков султанов; братоубийство), которые во многих исследованиях предстают как отклонения, вызванные деспотизмом. Опустим первый обычай, так как подобные ситуации были редкими и исключительными и зачастую связывались с обвинением в неповиновении, мятеже или измене [20] . Братоубийство – поскольку именно оно находилось в центре процесса престолонаследия – заслуживает более подробного объяснения.

В первые годы существования бейлика члены семьи принимали участие в военных действиях или брали на себя командование крепостью или регионом, однако не были независимы в своих решениях. Как правило, перед смертью султан выбирал одного из сыновей, тот получал привилегии и особые обязанности; таким образом его готовили сменить монарха. Тем не менее в период с 1402 по 1559 год престол неоднократно оказывался под угрозой из-за равных амбиций наследных принцев: сыновья Баязида I оспаривали право на трон в долгой гражданской войне; соперничество между наследниками привело к отречению Баязида II в 1512 году; два последних сына Сулеймана, Баязид и Селим, также объявляли войну друг другу. Как и при монгольской системе, иногда имело место и братоубийство [21] . В 1389 году был казнен Якуб, один из сыновей Мурада I. На престол вступил его брат Баязид. В этом событии летописцы увидели конец золотого века – периода, когда «братья чтили друг друга». Действительно, Мурад II ослепил младших братьев в соответствии с византийской практикой, Мехмед II приказал убить своего младшего брата Ахмеда, Баязид II – племянника, Селим I – братьев и племянников.

Если раньше братоубийство было постыдным, о нем часто умалчивали, то отныне оно оценивается положительно, как традиция во имя сохранности трона. В случае с братьями Мурада III в 1574 году и Мехмеда III в 1595 году братоубийство было совершено в соответствии с правилами наследования: приказ был отдан после перехода престола новому султану и, следовательно, провозглашения божьей воли. Последствием стал риск истощения линии престолонаследия. Вспомним, как в 1598 году в России истощился род Рюриковичей; Иван Грозный казнил одного из сыновей и оставил престол другому, блаженному Федору Ивановичу, со смертью которого древняя пятисотлетняя династия прервалась [22] . Когда в 1603 году Ахмед I взошел на престол, ему было всего 13 лет. Вот почему его брату Мустафе была подарена жизнь. Когда в конце XVII века была введена система престолонаследия, основанная на старшинстве, практика братоубийства стала редкостью. Сыновья государя, за исключением будущего монарха, отныне проводили всю жизнь в Императорском дворце, взаперти. Безымянные принцы не играли политической роли и не выполняли никаких церемониальных функций. Значение имела лишь фигура султана.

Как и во всякой династии, на престоле оказывались личности разного типа: завоеватели и строители, авторитарные правители и военачальники, реформаторы и искусные политики, а также безвольные султаны и проклятые короли. Как в текстах Светония, более чем за полтысячелетия османский престол объединил весь спектр качеств и пороков человеческой души. Натуры набожные и воспитанные чередуются с принцами, отлынивающими от дел (Мехмед IV, «охотник»), любителями выпить (Селим II, «пьяница») или личностями совершенно неуравновешенными (Мустафа I и Ибрагим I, оба вписаны в анналы как deli, «безумный»).

Османский султан не был похож на большинство монархов своего времени, он больше, чем просто человек. Его особый статус определен законами мироздания и религии, а также законом человеческим. Поскольку порядка престолонаследия не существует, его смерть «всегда является чрезвычайно важным делом» [23] : империи угрожает хаос, подорвана основа основ, отмечает историк Кемаль-паша-заде (ум. 1534). Это ставит под угрозу династическую преемственность. Только новая инаугурация его родственника оживляет мертвое тело государства, продолжает летописец Селаники (ум. ок. 1600).

Прочность империи не вызывала сомнений до XIX века. Тем не менее циклическая теория Ибн Халдуна (ум. 1406), согласно которой каждая династия несет в себе семена собственного упадка, вызывает интерес ученых XVII века. Во времена кризиса династии образцом для подражания становится правление Сулеймана Великолепного (1520–1566). Важно вернуться к здоровой традиции, обеспечивая при этом грамотное использование ресурсов. Именно этот принцип составлял суть османской внутренней политики, хотя юридические и символические категории, лежавшие в ее основе, эволюционировали: в середине XIX века различие между агентами султана (аскеры; asker) и населением-налогоплательщиком (райя) изменилось из-за введения понятия гражданства. Центральная администрация столкнулась с серьезной проблемой. Изначально она была создана в самом сердце расширяющегося военно-налогового государства. Однако со второй половины XVII века армии больше не подчинялись непосредственно логистике, монополизированной центральной властью, тогда как казна изо всех сил пыталась пополнить свои запасы. Хронограмма султана продолжает провозглашать его «вечным победителем». Его янычар и всадников становится все меньше и меньше.

В отличие от Монгольской империи, территория Османского государства не была поделена между наследниками, выбравшими верховного хана в качестве правителя, родственники бея (bey или beg) не делили бейлик на уделы. Государь имел право на трофеи, ему принадлежала их пятая часть. Однако в отличие от русских князей или византийских императоров султан не отдавал значительную часть своих территорий старой или новой элите, чтобы заручиться их лояльностью. Исключительная собственность государства – пахотные земли (где возделывались популярные сельскохозяйственные культуры) – были выделены из обширного недвижимого имущества, на которое, согласно нормам исламского права (фикх; fikh), распространялось право собственности. Иногда за государем оставались целые города и обширные территории. Порой он жертвовал их на богоугодные дела (вакф; vakf). Иногда передавал в дар сановникам и частным лицам. После завоевания Салоник в 1430 году Мурад II уступил турецким поселенцам дома, конфискованные у христиан, но сохранил за собой бoльшую часть лавок [24] . На закате империи во владениях Абдулхамида II были крупные наделы земли, особенно в Ираке. Возможно, он был самым крупным землевладельцем в мире. Понятие султанской собственности связано с довольно необычной для европейцев старого режима характеристикой: игнорирование принадлежности к благородному сословию. Политическая идеология унаследовала эгалитарные идеалы пограничных беев – братство по оружию и отказ от родословных. Если в первом веке существования государства османский бей выступал в качестве primus inter pares [25] , то в последующие века он уже не считал себя таковым. В этом состояло его отличие от римского императора [26] . В русской традиции на смену боярам, подчинявшимся князю и называвшим себя его холопами, пришли дворяне, способные оставить своим потомкам гигантские имения. В Османской империи рабы Порты уступили место бюрократам, владевшим большим количеством собственности. После смерти их имущество обычно подлежало конфискации. И если в Российской империи признание служилого дворянства стало системообразующим для формирования аппарата власти [27] , в случае Османской империи знать к управлению государством никогда не допускалась. При этом большие семьи устанавливали свое господство на многих территориях.

Государство налагало на подданных налоговый сбор [28] . Власти устанавливали налог для всех производителей, они распределяли часть государственных доходов и оставляли на усмотрение бенефициаров распределение налогового бремени между производителями. Уровень личных налогов устанавливался в соответствии с трудоспособностью и размером владений; размер налоговых обязательств и освобождение от налогов были определены договорами, что формировало риторику прошений и приводило к непрерывному написанию петиций, адресованных Порте. Конечно, существовали так называемые вакуфные земли, доходы от которых (земельный налог на пахотные угодья) собирались в пользу семьи или вакфа. Однако государство стремилось ограничить рост подобных земель и даже сократить количество, тем самым уменьшив упущенный доход. В свою очередь, государство неохотно пользовалось правом на земельную собственность, запрещало присвоение иностранцами доходов от королевских владений и препятствовало формированию земельной аристократии [29] .

«Владения под защитой султана» (memalik-i mahruse) раскинулись на необъятные расстояния – примерно три миллиона квадратных километров при максимальной площади (во второй половине XVII века), почти шесть Франций или больше четырех современных Турций. Империя простиралась от предгорья Атласа до края Иранского нагорья. Она раскинулась от истоков Днестра до первого нильского водопада в Асуане. Во власти империи находились две трети побережий Средиземного моря – более 12 000 километров лишь континентальных побережий, не включая острова. Империя занимала целиком или частично в течение нескольких столетий или нескольких десятилетий территории многих современных государств: на Балканах и в Восточном Средиземноморье – Болгарии, Сербии, Боснии и Герцеговины, небольшой части Хорватии, Косова, Черногории, Македонии, Албании, Греции и Кипра; в Центральной Европе – Венгрии, Румынии, Молдовы, Приднестровья и юго-запада Украины; в Азии – Турции, Армении, Грузии, Азербайджана, Сирии, Ливана, Иордании, Израиля, Палестинской автономии, Ирака, Кувейта, Саудовской Аравии и Йемена на побережье Красного моря; в Африке – Египта, Северного Судана, побережья Эритреи, Туниса, Северного Алжира и части Ливии.

Упоминания о необъятности империи встречаются в рассказах путешественников, руководствах мореплавателей и военных путевых заметках. В картине мира османских географов империя располагалась не на пяти континентах, а в семи «климатических поясах» – продольных зонах между северным полюсом и экватором. Долгое время подобная космография скорее являлась продолжением мистических и эсхатологических традиций, нежели соответствовала практическим целям. В 1646 году «Джихан-нюма» Кятиба Челеби [30] стала первым последовательным, систематическим и эмпирическим описанием земного шара [31] . И хотя в XIX веке школьные учебники по географии и атласы уже издавались, география как научная дисциплина утвердилась только в эпоху юнионистов (1908–1918). Не по этой ли причине историки не всегда могли объяснить пространственные особенности изучаемых обществ?