Чтение онлайн

Одно из двух основных отклонений от английской конституции предполагало частичный суверенитет отдельных штатов; реально признавался лишь тот непреложный политический факт, что именно штаты через Континентальный конгресс и ратификационные конвенты должны были ратифицировать новую конституцию. Федерализм был огромным наследием колониальной и революционной истории, и делегаты потратили много времени и сил на то, чтобы примирить это наследие с тем, что они считали минимальными требованиями к центральной государственной власти. Федерализм, однако, также создавал серьезные проблемы для любой теории воли народа. При Конфедерации делегации штатов ревностно следили за национальной политикой, чтобы каким-то образом определить свою «справедливую» долю бремени управления; на практике эта озабоченность определением «справедливой» доли имела тенденцию закрепить волю народа в пределах штатов, что усиливало слабость претензий Конфедерации на представление народа как единого целого.

Филадельфийский конвент прекрасно понимал эту проблему, и это стало одной из причин, по которой он дал делегатам клятву хранить тайну: Штаты могли бороться за свои «справедливые» доли влияния, прав и обязанностей при разработке документа, сохраняя при этом довольно сильную презумпцию того, что их представители каким-то образом связаны с волей того, кто станет американским народом. Если бы делегаты совещались в подлинно демократическом органе, непосредственно избранном народом и несущем перед ним полную ответственность, они не смогли бы дистанцироваться от политических корыстных интересов. Просчитывая долгосрочные последствия тех институциональных механизмов, которые входили в конституционную структуру. Даже в условиях скрытности формирования повестки дня съезда, непрямых выборов делегатов и секретности заседаний политической элите было трудно преодолеть свои коллизионные обязательства перед штатами, классом и будущим нации, которую они пытались создать. Возможно, ситуация была бы гораздо хуже, если бы съезд был более демократично организован и ответственен.

Гораздо меньше времени и сил делегаты уделили разработке проекта Верховного суда — еще одному существенному отклонению от английской конституции. Значительная часть претензий колониальных властей в период предреволюционного кризиса имела форму юридических аргументов относительно того, что предписывала и чего не предписывала неписаная английская конституция, например, в отношении полномочий парламента и королевских прерогатив. Эти споры сошли на нет, в частности, потому, что не существовало судебной инстанции, в которую колонии могли бы передать свои споры с парламентом и короной. Как долгий опыт использования закона в качестве средства защиты прав и власти, так и осознание того, что для разрешения противоречивых претензий институтов необходим своего рода третейский судья, привели делегатов к созданию Верховного суда, но что этот орган может и будет делать, в значительной степени оставалось под вопросом.

При разработке своего предложения о предоставлении Конгрессу права вето на все законы, принимаемые отдельными штатами, Мэдисон опирался на британский Декларативный акт 1766 года.

В свое время он был одним из самых серьезных провокаторов колониального кризиса, предшествовавшего принятию Декларации независимости, и, разумеется, имел право издавать законы, «связывающие колонии и народ Америки… во всех случаях». Теперь Мэдисон использовал этот акт в качестве источника вдохновения для расширения полномочий нового национального правительства в его отношениях с отдельными штатами в форме, которая, по иронии судьбы, имитировала прежние отношения между британским парламентом и отдельными американскими колониями. Он также «аналогизировал» национальное вето на законы, принятые отдельными штатами, «с полномочиями британского Тайного совета блокировать колониальное законодательство», что более соответствует колониальным интерпретациям конституционных отношений штатов с Великобританией до обретения независимости. Однако в любом случае параллель с британскими механизмами управления должна была показаться его коллегам по Конституционному конвенту, в лучшем случае, политически неловкой.

Джон Дикинсон также ссылался на британский прецедент, утверждая, что члены американского Сената должны «отличаться своим положением в жизни и весом имущества и иметь как можно большее сходство с британской палатой лордов». Гамильтон пошел еще дальше по этому пути, объявив Палату лордов «самым благородным институтом» и настаивая на том, что сенаторы должны иметь пожизненный срок полномочий, поскольку «ничто, кроме постоянного органа, не может сдержать безрассудство демократии» и «побудить к жертвенному отношению к частным делам, которого требует принятие государственного доверия». Гамильтон считал, что судьи, сенаторы и глава нового государства должны занимать свои должности пожизненно — или до тех пор, пока они демонстрируют «хорошее поведение», — поскольку так было принято в Великобритании.

Когда делегаты рассматривали вопрос о том, следует ли наделить президента исключительными полномочиями по назначению исполнительной власти, их преследовала мысль о том, что эти полномочия, по словам Клармана, «позволяли короне подкупать членов парламента, заманивая их назначениями на корыстные должности». Эта возможность настолько обеспокоила Пирса Батлера. Он утверждал, что членам нового Конгресса должно быть запрещено занимать должности в исполнительной власти в течение как минимум одного года после ухода из Палаты представителей или Сената, поскольку они избирались исключительно с целью получения выгодных назначений от короны. Джеймс Вильсон, однако, утверждал, что континентальные просторы нового государства, вероятно, требуют «энергичности монархии», даже если общественное мнение (Вильсон ссылался здесь на «нравы») будет «чисто республиканским» и, следовательно, против «короля». Дикинсон также считал, что конституционная монархия является «одним из лучших правительств в мире», но при этом «дух времени — состояние наших дел — запрещает эксперимент».

Гамильтон даже утверждал, в пересказе Клармана, что «британский король был единственной надежной моделью для американской исполнительной власти, и что исполнительная власть, наделенная пожизненными полномочиями или, по крайней мере, полномочиями в течение хорошего поведения», придаст новому правительству «стабильность и постоянство». В какой-то момент Гамильтон открыто признал, что «по своему личному мнению он не стеснялся заявлять, опираясь на мнение многих мудрых и добрых людей, что британское правительство — лучшее в мире, и что он сильно сомневается, что в Америке может существовать что-либо, отличное от него». Однако он также признал, что для конвента еще не пришло время «присоединиться к восхвалению» английской конституции. Выступая против этих аргументов, Эдмунд Рэндольф отрицал, что делегаты должны взять «британское правительство в качестве нашего прототипа», когда поддерживал идею о том, что пост президента должен занимать более одного человека, чтобы эта ветвь власти не превратилась в «зародыш монархии».

Защищая право вето, наложенное исполнительной властью на законы, принятые новым Конгрессом, Гувернер Моррис предложил свое сравнение с британской монархией, утверждая, что в ходе обсуждения делегаты создали ситуацию, в которой «интересы нашей исполнительной власти настолько незначительны и преходящи, а средства их защиты настолько слабы, что есть все основания опасаться его неспособности противостоять посягательствам» законодателей. В ходе этих дебатов Джеймс Вильсон предостерег своих коллег от явного «предубеждения против исполнительной власти», предубеждения, проистекающего из их прошлого опыта общения с британской монархией. Проблему во всех этих случаях можно свести к двум дилеммам: с одной стороны, большинство делегатов хотели, чтобы глава государства обладал достаточной властью, чтобы стать решающим лидером в новом государстве, но опасались, что такое государство превратится в монархию. С другой стороны, они полагали, что народное недовольство королем Георгом как угнетателем прав колонистов препятствует созданию такого государства, в котором было бы возможно эффективное руководство. Частично эта проблема была решена путем предоставления Конгрессу права объявлять импичмент и отстранять президента от должности за «высокие преступления и проступки». Как отметил Мэдисон, возможность импичмента сделала бы американского президента гораздо более ответственным за свои действия, чем британский король, который, по крайней мере теоретически, не подлежал смещению парламентом. Какую бы позицию они ни занимали в вопросе построения исполнительной власти, почти все делегаты опирались на уроки колониальной и британской истории.

Конституционный конвент часто сталкивался с неустранимостью «интерэстетов», обусловленных различиями в занятиях граждан, политической экономикой нескольких штатов, разными режимами труда в отдельных регионах (главное, их относительной зависимостью от рабства), вложениями элит в ценные бумаги и деньги Континентального конгресса, культурным наследием народа (особенно его знакомством с формами английского правления). Но было и много других вопросов, по которым они имели совершенно разные представления о том, что должен и чего не должен разрешать новый договор. В результате обмен мнениями между делегатами в первые недели работы съезда часто принимал форму бескомпромиссных позиций, которые, казалось, полностью отрицали возможность найти общий язык. Спустя чуть более месяца бесплодных дебатов Джордж Вашингтон признался Александру Гамильтону: «Я почти отчаялся увидеть благоприятный исход работы конвента и поэтому раскаиваюсь в том, что принимал какое-либо участие в этом деле».

Хотя интересы государств и делегатов (индивидуальные и коллективные, как имущественной элиты) во многом определяли ход обсуждений, вопросы, которые им приходилось решать, зачастую косвенно указывали на то, где, по их мнению, должны находиться суверенитет и легитимность. Суверенитет и легитимность — не пустые категории, поскольку они предполагают интерпретационный перевод того, где и как на практике, а значит, и в теории, должна быть закреплена воля народа. Например, от того, как определяются выборы, избирательное право и представительство, зависит, как будет пониматься воля народа и как она будет действовать на политические институты. Эта концепция и ее действие, а также порождаемая ими политическая практика определяли, где будет создаваться легитимность; эта легитимность, в свою очередь, являлась основанием для суверенитета. Во время дебатов о том, должно ли представительство в Сенате основываться на относительной численности населения или, наоборот, на равном распределении между штатами, Джеймс Уилсон из Пенсильвании задал вопрос: «Можем ли мы забыть, для кого мы формируем правительство? Для людей ли, или для воображаемых существ, называемых штатами?… Мы говорим о штатах, пока не забываем, из чего они состоят». Гамильтон высказал ту же мысль, утверждая, что «права народа» составили штаты, которые в результате оказались не более чем «искусственными существами, вытекающими из состава».

Мэдисон решительно отвергал идею о том, что штаты «обладают основными правами суверенитета», и утверждал, что они «должны быть поставлены под контроль общего правительства — по крайней мере, в той же степени, в какой они ранее находились под контролем короля и британского парламента». (Учитывая историю взаимоотношений между колониями и материнской страной, такая параллель может показаться не совсем удачной). Выступая за равное представительство штатов в Сенате, Лютер Мартин из Мэриленда предлагал совершенно иное понимание суверенного статуса штатов, утверждая, что революция привела их «в естественное состояние по отношению друг к другу» и, как следствие, они «как индивидуумы, были одинаково суверенны и свободны». Именно так, по его мнению, штаты вошли в Конфедерацию, и именно так они должны были поступить, внося изменения в свой взаимный договор друг с другом.