Чтение онлайн

Поскольку она вернула Англию к тому состоянию, в котором она находилась до 1688 г., Славная революция могла быть «Славной», но не «Революцией». Но даже в этом случае низложение Якова II и коронация Вильгельма и Марии, по крайней мере технически, выглядели как государственный переворот. Несмотря на это, стандартное историческое повествование не испытывает особых трудностей с тем, чтобы соотнести смену правителей с «естественным» развитием английской нации. Как выразился Чарльз Диккенс:

Таким образом, «в Англии утвердилась протестантская религия», и в то же время престолонаследие было разделено таким образом, что в 1702 г. на престол в итоге взошла Анна, дочь Якова.

Хотя религия играла центральную роль, Ричард Кей подчеркивает, что «это была революция, якобы предпринятая для спасения закона [принципов древней английской конституции]». Однако «каждый шаг процесса, в результате которого Вильгельм и Мария стали королем и королевой, был несанкционированным в соответствии с любой правдоподобной концепцией английского права». Для того чтобы разрешить это противоречие, революционеры 1688-89 гг…втискивали нерегулярные решения в регулярные формы, описывали незаконные действия юридической терминологией. Словом, симулировали. Но в их условиях трудно представить, что можно было поступить иначе. Подобные уклонения были повсеместны во время и после революционных событий. В обществе, где царило трепетное отношение к закону и страх перед беспорядками, характерные для Англии конца XVII века, смену режима можно было оправдать только запутыванием.

Кей цитирует Эдмунда Берка, который в своем труде «Reflections on the Revolution in France» спустя столетие после событий писал, что, «несомненно», имело место «небольшое и временное отклонение от строгого порядка регулярного наследственного престолонаследия». Однако Берк продолжал: «Пожалуй, ни разу суверенный законодательный орган не проявлял более нежного отношения к этому основополагающему принципу британской конституционной политики, [чем] когда он отклонялся от прямой линии наследственного престолонаследия… Когда законодательные органы меняли направление, но сохраняли принцип, они показывали, что держат его в неприкосновенности».

Поскольку историки расходятся во мнениях о том, когда произошло политическое объединение Англии, они также расходятся во мнениях о том, кто первым объединил нацию. Дэвид Юм высказался в пользу относительно ранней даты и, по крайней мере, неявно, предложил критерии, по которым мы могли бы оценить политическое объединение.

Таким образом, все королевства Гептархии были объединены в одно великое государство спустя около четырехсот лет после первого прихода саксов в Британию; удачное оружие и разумная политика Эгберта наконец-то осуществили то, что так часто тщетно пытались сделать многие князья. Кент, Нортумберленд и Мерсия, которые последовательно претендовали на всеобщее господство, теперь были включены в его империю, а другие подчиненные королевства, казалось, охотно разделили ту же участь. Его территория почти сравнялась с той, что сейчас называется Англией, и перед англосаксами открылась благоприятная перспектива создания цивилизованной монархии, спокойной внутри себя и защищенной от внешних вторжений. Это великое событие произошло в 827 году.

Далее Хьюм описывает праздничные настроения, с которыми английский народ встретил свое политическое объединение. Королевства Гептархии… казались скрепленными в единое государство под властью Эгберта; жители нескольких провинций потеряли всякое желание восставать против этого монарха или восстанавливать свои прежние независимые правительства. Их язык был везде почти одинаков, обычаи, законы, гражданские и религиозные институты; а поскольку род древних королей полностью исчез во всех подвластных государствах, народ с готовностью перешел на сторону принца, который, казалось, заслуживал этого блеском своих побед, энергичностью управления и высшим благородством своего происхождения. Объединение в управлении также открывало перед ними приятную перспективу будущего спокойствия.

Несмотря на некоторые расхождения в датах, Хьюм считает, что решающими событиями, приведшими к унификации, стали военная победа Эгберта над соперничающим королевством Мерсия, в результате которой это королевство перешло под его власть, и ритуальное подчинение Нортумберленда в том же году (827 г.). В результате Эгберт перестал быть просто королем Уэссекса, а стал королем Англии. Несмотря на то, что Хьюм описывает королевство Эгберта как «одно большое государство», на самом деле оно представляло собой в основном лоскутное одеяло личных союзов. Единое королевство Эгберта просуществовало всего год, после чего Мерсия вновь стала независимой.

Возможно, признав слабость притязаний Эгберта, Хьюм позже пошел на попятную и заявил, что король Альфред (871-99 гг.) «был, более правильным, чем его дед Эгберт, единственным монархом англичан», поскольку он «установил свой суверенитет над всеми южными частями острова, от Английского канала до границ Шотландии». Подкрепляя притязания Альфреда, Хьюм также писал, что этот монарх «создал свод законов», который положил начало общему праву Англии. Блэкстон также утверждал, что «мы обязаны» королю Альфреду объединением государственной власти «под властью и управлением одного верховного судьи, короля… это мудрое учреждение сохранялось в неизменном виде почти тысячу лет».

Таким образом, король Альфред во многих отношениях является наиболее важным действующим лицом в этом повествовании об унификации. Во-первых, Альфред отразил натиск датчан, захвативших северо-восточную Англию в конце IX века. Хотя Альфред не был достаточно силен, чтобы изгнать датских захватчиков, эта борьба стабилизировала границу между датчанами и англичанами и, что еще важнее, укрепила английскую идентичность и более или менее сформировавшееся к тому времени стремление к созданию единого королевства. Альфред также стал первым английским королем, которого признали «владыкой» все валлийские короли. Хотя Альфреду не удалось политически интегрировать Уэльс в свое западносаксонское королевство, тесное родство этих двух регионов в дальнейшей английской истории связано именно с его владычеством.

Наконец, помимо значительных военных способностей, Альфред изучал и покровительствовал искусствам, превратив свой двор в мощный интеллектуальный центр, укреплявший и углублявший нравственную культуру королевства. По словам Берка, Альфред привез в Англию «людей, образованных во всех отраслях, со всех концов Европы» и, помимо многих других культурных достижений, основал Оксфордский университет. Во многом это культурное созревание можно отнести к католической церкви, которая обеспечила большую часть грамотных и ученых талантов, служивших короне. Так, например, католические клерки перевели на письменный язык обычные законы саксов и привнесли в них принципы канонического права. Духовенство также участвовало в разработке законодательства и отправлении правосудия в саксонских судах.

Тем не менее Лойн считает «маленькое христианское королевство» Альфреда не более чем «трамплином для создания Английского королевства». Этот трамплин положил начало правлению сына Альфреда, короля Эдуарда Старшего, который затем укрепил и расширил владения своего отца. В результате Эдуард стал править всем к югу от Хамбера, а Уэльс и большая часть земель под Шотландией на севере признали его господство. По словам Кирби, Эдуард, таким образом, «занял положение, равного которому не было ни у одного предыдущего короля Англии».

В книге «Англосаксонская Англия» Эдуард Старший и его сыновья считаются первыми «королями Англии». Но главенство короля в Англии не сделало Эдуарда королем Англии. Большинство историков отдают эту честь Этельстану, сыну Эдуарда, поскольку он смог добиться «реального контроля» над Нортумбрией, где его отец получил лишь ритуальное подчинение. Это завершение формирования английского королевства в 927 г. сделало Этельстана «королем англичан». После правления Этельстана династии поднимались и падали, но всегда существовал английский трон.