Чтение онлайн

В ужасном акте само-вампиризма бедной Изабелле пришлось пить собственную кровь, чтобы выжить.

Когда он вошел, его сестра рыдала.

– Пожалуйста, брат... отведи глаза от моего стыда.

Квентин сделал, как она сказала, вместо этого сосредоточившись на земляном полу сарая. Его разозлило то, что его сестра стала жертвой такого отвратительного недуга.

– Изабелла, тебе нечего стыдиться. Как и мы с Тревором, ты невиновна в этом.

Он слушал, как она окунает фарфоровую чашку в лужу крови вокруг нее и с сильной жаждой глотает жидкость собственного тела. От шума его чуть не вырвало.

– Мое единственное преступление - это грязное имя Деверo. Это наш дорогой покойный патриарх навлек на всех нас это ужасное проклятие. Я надеюсь, что его языческая душа будет гореть в аду всю вечность!

Ее брат был потрясен, услышав, как она так жестоко отзывается об их отце. Когда-то Изабелла была гордостью и радостью Эверетта Деверo; "папина дочка" во всех смыслах. Но ее нынешнее состояние отчаяния и недомогания значительно изменило ее мнение о нем.

– Но, что сделал наш покойный отец, чтобы разжечь гнев ведьмы и навлечь такое ужасное проклятие на эту семью?
– спросил он.

Он поднял глаза с пола и посмотрел на сестру. Она сидела, кровь капала и текла из ее носа, рта и ушей. Ровный поток тек из обоих глаз, стекая по ее алебастровым щекам алыми слезами.

– Разве письмо Тревора не раскрыло тебе, какой позор и разврат навлекли на этот дом наши дорогие родители?
– спросила она. Когда она посмотрела на него, ее глаза расширились.
– Боже всемогущий, Квентин!

Изабелла заметила его личное беспокойство еще до того, как он сам почувствовал жгучую боль в носовых проходах. Из его левой ноздри выползала длинная черная многоножка, ее многочисленные лапы пытались освободиться. Онa упалa на пол, вся в крови и слизи. Квентин попытался раздавить назойливое насекомое каблуком своего ботинка, но оно ускользнуло, прыгнув по грязи пола и исчезнув в сырой тени.

Квентин вытер кровавые сопли со своих ноздрей, жестом, который теперь был больше привычкой, чем сознательным намерением.

– Нет, он сказал только, что отец умер и что Моджо Мама наложила проклятие на нашу семью. Он не вдавался в подробности.

Из сосков Изабеллы текли тонкие струйки крови. Униженная, она скрестила тонкие руки на груди и всхлипнула.

– Тогда иди и потребуй, чтобы он все тебе рассказал. Я не могу говорить об этом ужасном деле!

Квентин рассматривал жалкое тело своей сестры, сидящей в ванне с застывающей кровью.

– Изабелла... если бы я только мог отменить это ужасное проклятие.

– Возможно, ты сможешь, брат, - сказала она.
– Но сначала поговори с Тревором.

Она опустила голову. Кровь скапливалась из отверстий вокруг фолликулов ее черных волос, превращая ее прекрасную гриву в отвратительный гнойный беспорядок.

– А теперь иди. Оставь меня на произвол судьбы.

Не зная, что сказать, чтобы облегчить ее страдания, Квентин тихо закрыл дверь и повернулся к дому. В нем вспыхнул гнев. Он должен встретиться с Тревором лицом к лицу и потребовать, чтобы тот объяснил, в каком чистилище они оказались.

Когда он вошел в заднюю дверь и направился к главному залу, он подумал о том, каким он застал особняк Деверo по возвращении с войны: обветшалым, покинутым доверенными слугами и пребывающим в состоянии вечного упадка. Его мать, Розалинда, тогда была жива, но только в физическом смысле. Ее ум - когда-то такой острый и полный хорошего настроения - ушел в себя. Квентин застал ее в ступоре, порожденном безумием и опьяненной алкоголем и морфием. Она с трудом узнала, кто он на самом деле. Но, насколько он мог судить, ее не тронуло проклятие Деверо... не с ужасными алиментами, от которых страдали Квентин и его родственники. Нет, ее мучения пришли позже... через несколько ночей после его неожиданного возвращения.

Квентин выбросил из своих мыслей ужасную судьбу матери. В данный момент у него на уме были более срочные вопросы. Молодой человек толкнул двойные двери большой гостиной.

– Тревор!
– крикнул он.
– Тревор, я должен поговорить с тобой немедленно!

Когда он вошел в дверь гостиной, ему показалось, что он входит в раскаленное добела чрево доменной печи. Несмотря на влажность и жару летнего дня, Тревор поддерживал огонь в огромном мраморном камине. Но, с другой стороны, у его старшего брата были причины поддерживать огонь с утра до ночи.

Закутанный в темное шерстяное одеяло, Тревор повернулся и посмотрел на него.

– Тогда говори, брат. Я здесь... как всегда.

Квентин намеревался подойти к брату без колебаний, но отвратительный запах разложения, наполнивший комнату, заставил его задохнуться и подумать об отступлении. Однако он стоял на своем и прикрыл нос платком из жилетного кармана. Пересекая освещенную огнем комнату, он обнаружил толстый ковёр зеленых мух и черных мошек, кишащих на бархатных портьерах и подушках мебели... ждущих, жаждущих, но не решающихся приблизиться к огню..

Приблизившись на шесть футов к фигуре, сидевшей на корточках перед огнем, Квентин остановился. Он не мог подойти ближе. Даже там, где он стоял, желчь грозила переместиться из живота в рот. Но он не осмелился блевать. Это поселило бы новое гнездо ужасов внутри него, и он боялся, что такое изгнание ослабит негодование, которое он теперь направлял на своего старшего брата.

– Я требую, чтобы ты рассказал мне все, что касается этой грязной истории между домом Деверо и той ведьмой на болоте, - сказал он.
– Какой грех совершили наши родители, чтобы навлечь на нас такое горе?

– Что решит рассказ этой истории?
– грустно сказал Тревор.
– Лучше оставить ее вo тьме, где ему и место.

– Нет!
– рявкнул Квентин.
– Скажи мне... хотя бы для моего душевного спокойствия.

Тревор рассмеялся.

– Душевное спокойствие? Это смешно, братишка. Никогда больше наш род не будет наслаждаться такой роскошью.

Квентин с отвращением наблюдал, как из-под покрывала появилась правая рука Тревора. Плоть придатка была сырой и гнилой. Пухлые белые личинки копошились в окровавленном мясе, питаясь, ползая по лишенным суставов шишкам того, что когда-то было его пальцами. Тревор сунул руку в потрескивающее пламя камина. В тот же миг личинки зашипели и лопнули, и обнаженное мясо его слабеющей плоти почернело от прижигания... но только временно.

Это было личное проклятие старшего Деверо; постоянное разложение его кожи и мышц под ней. Под шерстяным одеялом Квентин сидел голый, его пальцы рук и ног, даже его мужское достоинство, сгнили, оставив зияющие раны. То же было с его головой и туловищем. В темной, кровавой полости груди и живота его внутренние органы продолжали функционировать, хотя из-за гангрены становились студенистыми и заражались паразитами и яйцами, которые производили еще тысячу себе подобных.

Квентин плотнее затянул ноздри платком. Он чувствовал, что содержимое его желудка угрожает подняться с помощью существ, которые росли и зарождались в темных уголках его собственного тела. С большим усилием он подавил тошноту, которая грозила одолеть его.