Чтение онлайн

2. «Велико любомудрие в том, чтобы мир почитать мертвым, но еще большее

и гораздо важнейшее в том, чтобы и самому быть как бы умершим для него», — учит св. Иоанн Златоуст12 о существе истинной философии.

3. Он же сказал: «В том и состоит важнейшая часть любомудрия [философии], чтобы не быть привязанным и пристрастным к настоящей жизни»13.

4. Он же: «Терпение зла... есть подвиг любомудрия»14.

5. Вот еще приговор, подходящий к любомудрию — философии XX века и ее ученым: «Великое благо любомудрие — разумею то любомудрие, которое у нас. У язычников все только слова и басни; а самые эти басни не заключают в себе никакого любомудрия, потому что у них все делается ради славы»15.

6. Еще, не поленюсь, выпишу из того же Златоуста: «Кто презирает почести, тот и любомудр [философ], он знает дела человеческие, а в знании-то дел Божеских и человеческих и состоит любомудрие [философия]»16.

– 78

7. «Но нет, нет ныне таких философов! — восклицает св. отец. — А потому нельзя найти и примера. Есть, впрочем, между монахами, между мирянами же нет. Что между монахами находятся такие примеры, в доказательство можно привести многих, но я укажу на одного из многих». Дальше идет рассказ о

17

преподобном Юлиане .

Итак, истинная наука заключается не в том, чтобы только знать что-нибудь.

Творец не требует, чтоб в груде гордых книг

Его пытались мы постигнуть, взвесить, смерить, —

говорит совершенно верно Верхарн18.

Но чего требует?
– Любви и сердца. Даждь ми, сыне, твое сердце (Притч. 23, 26). Чистое, разумеется (Мф. 5, 8). И еще: разум кичит, а любы созидает (1 Кор. 8, 1; гл. 13). А чтобы иметь чистое сердце, освобожденное от страстей, требуется подвиг, в частности монашество.

Таким образом тот, кто хочет до конца пройти «христианскую науку» в полном смысле слова, неминуемо придет к монашеству.

3. Во что обратилась нынешняя наука? Вопрос кратко, но исчерпывающе раскрывается в трех срезах. С объективной точки зрения, для человечества XX века наука обратилась в фетишизм, идолопоклонство, нисколько не лучшее, чем у дикарей. Предметы, подлежащие научному изучению, вызывают, как увидим ниже, со стороны ученых такое отношение, которое сродни восхищению первобытных людей перед предметами, обоготворяемыми ими как фетиши. Так же, как и древние грубые язычники — египтяне, например, - «которые обожали все, что было перед глазами, до лука в их садах включительно» (Сертиллянж)19, — нынешние научники везде ищут и находят предметы для исследования: никакая навозная свалка за городом не оставляется ими без внимания; ими производятся бесчисленные анализы, начиная от состава конских волос20 и

21 22 23

коровьих рогов до золы собачьего молока и птичьих испражнений включительно. Всякая падаль, трупы животных, лягушек и червей, препарированные и заспиртованные, так же дороги для наших ученых, как были дороги набальзамированные чирки и ибисы для египтян; капище для последних и лаборатория или анатомический театр для первых одинаково «святилище»,

– 79-

где по полкам расставлены их «боги» . Скажут, что это только образ выражения один и тот же, смысл же различный. Солгут — ибо ученым потому все таковое дорого и они дрожат над всем этим и не хотят сменять ни на какие сокровища мира25, что видят в своих препаратах результат действия механических законов вселенной. А эти законы представляются им частью Универсальной Истины. А последняя — не есть ли извращенное понятие Бога?

С субъективной стороны, наука есть страсть, такая же, как и всякая другая — пьянство, блуд, гордость, тщеславие и прочие. Что это так, доказывают признания самих ученых.

1. Вот дневник профессора В. Арнольди26. В нем то и дело мелькают то чувство

27

зависти («смотрел с завистью» на препарат в музее) , то отчаяние (из-за того, что

ars longa, vita brevis est*,(*наука широка, а жизнь коротка (лат.)) всего не

28

охватишь и не изучишь) .

2. Чем, как не великой страстью, можно объяснить следующее поведение знаменитого энтомолога Фабра29, которое простые люди принимали просто за сумасшествие. «И мы [небольшая компания], — рассказывает он сам, нимало не смущаясь, — нашли то, что ожидали найти... Оставив низменный берег и поднявшись на равнину, мы увидали стада баранов, лошадей, которые всюду рассыпали по обширному пастбищу обильный корм для навозных жуков. ...Вот куча свежеотложенного обыкновенного (а то еще необыкновенный, что ли, есть какой? Я, впрочем, не образован по этой части. — Еп. Варнава) конского навоза... Свежий, только что отложенный навоз — добыча особо ценная среди этих сухих бесплодных равнин. И потому эта куча — настоящий небесный дар [! — Еп. Варнава], который выпадает на долю только счастливцам из навозников».

Рыться в помете, с точки зрения ученого, может быть, серьезное занятие, слов нет, но есть и другая точка зрения. Упиваться «запахом, разносимым ветром на расстояние с версту в окружности» от этой «прелести», вместо того чтобы вдыхать действительно небесный дар — аромат добродетелей, — это ли призвание души человеческой, искупленной драгоценной кровью Христа Спасителя, и достойное ли это дело для нее, предназначенной вдыхать благоухание райских садов и цветов?!.

3. Интересен также рассказ не менее знаменитого Уол-

– 80-

леса30. Сообщив, как он несколько дней подкарауливал бабочку- крез (на одном из островов Зондского архипелага), дотоле неизвестную ученым, он говорит о том чувстве, которое испытал по ее приобретении: «Красота и блеск этой бабочки неописуемы, и только натуралист может понять то крайнее возбуждение, которое я испытал, поймав наконец эту бабочку. Когда я достал ее из сетки и развернул ее великолепные крылья, сердце у меня забилось, кровь бросилась в голову, и я был ближе к потере сознания, чем это бывало со мной в виду неминуемой смерти. Весь остальной день у меня болела голова — настолько было велико возбуждение, вызванное причиной, которая большинству покажется совершенно пустою».

Судя по этому заявлению, приходится удивляться, почему выводы Ломброзо в его книге «Гениальность и помешательство» считаются крайними. Если и не попадают такие примеры в курсы психиатрии, то, безусловно, только потому, что ученые стесняются записывать туда своих коллег. (Да и крыловская «Обезьяна с зеркалом» заставляет быть осмотрительней.) Что же касается опасений Уоллеса, что его-де не поймут, то он напрасно боится. Его чувства вполне понятны. И понятен цинизм и своего рода сладострастие, которое он проявил в не меньшей степени, чем любой дегенерат по отношению к своей жертве. Вся разница только в том, что страсть эта невинна по количеству причиненного ею другим материального вреда, но корни ее, как это ни странно, те же самые. Церковь таковых должна присуждать, если они в числе ее членов, к наказанию и епитимии — пока не исцелятся от страсти, что, по-видимому, невозможно.

Нужно ли, наконец, после всего этого прибавлять, что, с религиозной точки

31

зрения, наука есть богоборчество? И людям это нравится, потому что такая наука потакает их страстям, и они все простят ученым, даже если эти ученые

32

пойдут против азбучных истин , лишь бы те ниспровергали христианство. Впрочем, толпа, если бы и пожелала, то, по своему невежеству, не может

33

проверить ученых, хотя бы те и лгали . Она должна им верить на слово. Но где ее пресловутая гордость, которую ученые эти втаптывают в грязь?!.