Чтение онлайн

Давно уже отмечено, что русский язык с его богатейшей системой суффиксов идеально приспособлен для выражения огромного спектра разнообразных эмоциональных отношений: вор, во-ришка, ворюга, ветрище, шоферюга, доходяга> малявка и т. п.

Анна Вежбицкая высказывает интересные суждения о семантике и функционировании суффикса – ушк– , который используется в названиях взрослых (дедушка, бабушка, тетушка), и суффикса —еньк, не применимого в отношении к старым людям. В суффиксе – ушк– исследовательница ощущает чувство жалости, сочувствия: Николенька Ростов – благополучный мальчик, а Николушка – сирота. Наличие в русском фольклоре слов, называющих абстрактные экзистенциальные понятия, – горюшко, волюшка, работушка, смертушка, думушка, заботушка, силушка, долюшка — обусловлено этим чувством. В этом случае суффиксы – еньк- или – очк- не употребляются.

В русской ментальности исключительно важную роль играет степень интимности личных отношений, что обусловливает экспрессивную деривацию русских имен: Катя, Катенька, Катюша, Катька, Катюха, Катюшенька. Если в английской культурной традиции диминутивы у личных имен единичны и оканчиваются на согласный (Тот, Tim, Rod), то русские мужские имена приобретают «женское» окончание (Володя, Митя). Исключение – сравнительно молодое, возникшее не без влияния западной традиции, – Влад (от Владислав).

А. Вежбицкая обратила внимание на то, что «русская грамматика изобилует конструкциями, в которых действительный мир предстает как противопоставленный человеческим желаниям и волевым устремлениям или как, по крайней мере, независимый от них. В английском языке таких единиц крайне мало, если вообще есть. Зато в английской грамматике имеется большое число конструкций, где каузация положительно связана с человеческой волей» [Вежбицкая 1997: 70–71]. Не succeded ‘Он преуспел <в этом>’, Не failed ‘Он не преуспел <в этом>’ – часть ответственности на субъекте. Ему это удалось, Ему это не удалось – субъект свободен от ответственности за конечный результат. Я должен – необходимость, признаваемая самим субъектом и внутренне им осознаваемая. Мне нужно, Мне надо, Мне необходимо – необходимость, навязанная субъекту извне. Красноречив заголовок одной из статей А. Солженицына «Как нам обустроить Россию».

В русском языке частотны конструкции, в которых субъект выражен дательным падежом существительного, – дативы: – Он завидовал \ Ему было завидно, – Он мучился \ Ему было мучительно… Дативная конструкция говорит о том, что данное чувство не находится под контролем человека. По мнению А. Вежбицкой, фразы – Ему было хорошо \ прекрасно \ холодно – не перевести на английский язык, как и строки из Есенина: Пастушонку Пете Трудно жить на свете.

Инфинитивные конструкции без модальных слов – характерная особенность русского языка: – Не бывать Игорю на Руси святой; – Все уже говорят, что вместе нам не жить! – Ни пройти, ни проехать (Чехов); Не догнать тебе бешеной тройки (Некрасов).

Как полагает А. Вежбицкая, русские очень часто рассказывают о событиях своей ментальной жизни, подразумевая при этом, что эти события просто «случаются» в их умах и что они не несут за них ответственности: Мне сегодня не читается; – Писалось тебе? – Чудесно писалось (Вересаев). По этой причине чрезвычайно частотен русский глагол хочется (в «Частотном словаре русского языка» его индекс 247 против английского desire — индекс 41). В английском языке нет точного соответствия выражению Мне ужасно хочется. Feels like не адекватно. Глагол хочется передает неопределенное желание чего-то как бы управляемого извне некоей силой (Вежбицкая 1997: 70); Сердцу хочется любви.

Обилие безличных предложений в русском языке – рефлекс некоей иррациональности как элемента русской ментальности: Его переехало трамваем; Его убило молнией. Весьма конкретные трамвай и молния предстают как орудие какой-то неведомой силы, направленной против человека. Люди в этом случае не контролируют события и представляют их не полностью постижимыми. «…Неуклонный рост и распространение в русском языке безличных конструкций отвечали особой ориентации русского семантического универсума и в конечном счете русской культуры» [Вежбицкая 1997: 75].

Моральные суждения – тоже заметная черта русской ментальности. При этом и положительные, и отрицательные оценки, как правило, весьма категоричны и зачастую гиперболизированы. Русское прекрасный — выражение «морального восторга» [Вежбицкая 1997: 84].

Замечено, что в славянских языках вспомогательный глагол «есть» играет значительно меньшую роль, чем, например, в романских и германских. Это объясняется тем, что проблема существования, и в первую очередь проблема реальности, в славянских языках не выражена так остро, как в романских и германских языках [ФЭС 1998: 556).

Полагают, что особая роль в трансляции культурно-национального самосознания, в стереотипизации его мировоззрения принадлежит синтаксическому ярусу языка. Используя методику валентного сопоставления, можно выявить этнокультурный компонент семантики глаголов-предикатов с отличным от других близкородственных языков управлением, которое, по мнению некоторых исследователей, отражает специфику восприятия и организации картины мира в сознании носителей языка. Так, сравнивая конструкции с управлением в русском и белорусском языках – издеваться, насмехаться, смеяться + над + твор. пад. и смеяцца з кого; жениться на ком и жанiцца з кiм — автор одной из публикаций делает вывод о том, что в русском языке якобы выражается явное превосходство над объектом-лицом, явно проступает оттенок преобладания, подчеркивающий роль мужчины в обществе, что не соответствует толерантному мышлению белорусов [Чумак 2001].

Петрозаводский профессор З.К. Тарланов вступил в полемику с «оригинально задуманными исследованиями А. Вежбицкой», поскольку, по его мнению, предложенные в них «интересные и остроумные» решения не соотнесены ни с историей самих интерпретируемых фактов, ни с историей языка, что не могло не сказаться на характере общих выводов [Тарланов 1998].

Во-первых, З.К. Тарланов подвергает сомнению правомерность вывода А. Вежбицкой о том, что особенности русского национального характера раскрываются и отражаются в трех уникальных понятиях русской культуры – душе, судьбе и тоске. Исходный тезис профессора сформулирован так: «Считая приведенные суждения А. Вежбицкой вполне занимательными, а в чем-то, пусть и априорно, не лишенными действительной почвы, нельзя не обратить внимания на их очевидную детерминированность факторами идеологического порядка в широком смысле слова» [Тарланов 1998: 66]. По подсчетам российского ученого, в крупнейшей коллекции русских пословиц и поговорок, собранных и тематически распределенных В.И. Далем, среди 180 сем на тему «судьба – терпение – надежда» приходится 157 пословично-поговорных формул из более чем 30 тысяч, а темы «душа» и «тоска» отдельно вообще не выделены [Тарланов 1998: 73].

Во-вторых, З.К. Тарланов ставит под сомнение исходное положение А. Вежбицкой о том, что русский синтаксис свидетельствует о природной склонности русских к пассивности и фатализму, антирационализму, склонности к моральным суждениям, неконтролируемости о том, что богатство и разнообразие безличных конструкций в русском языке – свидетельство преобладающей русской культурной традиции рассматривать мир как совокупность событий, не поддающихся ни человеческому контролю, ни человеческому уразумению. Сомнительно, на его взгляд, само сопоставление синтаксиса двух – русского и английского – языков без учета того обстоятельства, что синтаксис изначально обусловлен морфологией и лексикой. Как, – спрашивает З.К. Тарланов, – в английском языке могут быть дативные конструкции, если в нем вообще не представлен датив в морфологии?

Для А. Вежбицкой наличие и даже преобладание пациентистских конструкций с дательным падежом субъекта – результат феноменологизма (субъективности, импрессионизма) русского языка. Для начала З. К. Тарланов приводит статистическую справку: «…В таком показательном для оценки ментальных представлений народа жанре словесной культуры, как пословица, на долю безличных («пациентивных») предложений приходится 15 % всех русских пословичных формул в записях XVII–XX вв. В то же время пословичные формулы, составленные по модели агентивных предложений, в два с лишним раза превышают количество первых» [Тарланов 1998: 68].