Чтение онлайн

Поразительно беспомощное определение. Местами даже полоумное. Причем ведь прекрасно видит, что здравый смысл не только содержит в себе оценки, но и сам оценивается людьми как здравый. В отличие от иного. А какого? На уровне рассуждения Гулыги — от нездравого, конечно. Но если вдуматься в то, что он сам пишет про сознание, не искаженное какими-то предвзятыми мнениями, то в отличие от чистого сознания либо от разума.

Здравый, значит, не чистый. Тем очевидней это в словах Гулыги о вкусах, оценках и воплощении здравого смысла в фольклоре, то есть в предрассудках и суевериях людей. Здравый — это не здоровый, это правильный, и правильный на вкус людей определенной эпохи, то есть в соответствии с модой и требованиями времени.

Здравый смысл — это набор образцов поведения, которые именно в это время облегчают выживание.

Здравый же рассудок — это лишь попытка наших философов переводить выражения, вроде английского common sense. А их бы не переводить надо, а понимать…

Следовательно, когда Батищев пишет об обыденном рассудке, он и здесь нас обманывает, потому что отсылает еще к одному философскому понятию, заимствованному из европейской и американской философии, а не к тому, что мы знаем как свой рассудок.

Попытка понять, что же такое не философская категория «рассудок», а сам рассудок, похоже, в советской философии не делалась.

По крайней мере, не делалась в основном теле советской философии, не делалась как то, что считается официальной частью науки.

Таким образом, извлечь из советской философии, что же такое рассуждение, можно лишь косвенно, понимая, что философы говорят не о самом рассуждении, а о каком-то рассуждении, скажем, логическом. Чтобы не быть голословным, приведу выдержку из той же статьи Батищева.

«Рассудок разрывает эмпирические и собственно теоретические способы применения мышления и превращает их в самостоятельные «типы», из которых второй якобы не глубже проникает в предмет, а воспаряет над ним в абстракции. Для рассудка характерны рядоположность, внешняя рефлексия. В особенности рассудку свойственно гипертрофирование категории различия: с его точки зрения дистинкция есть высший символ научности.

Языковое выражение, которое никогда не может быть единственным способом опредмечивания мыслительной деятельности, фетишизируется (знаковый фетишизм). Поэтому специфическим законам языковых операций процесса рассуждения придается значение законов будто бы самого познающего мышления. Отсюда иллюзия, будто логикой мышления должна быть не содержательная, а формальная логика…»

Отсюда иллюзия, будто логикой мышления должна быть не содержательная, а формальная логика…

Красиво бредил человек! Общее ощущение — кто-то сошел с ума. Но кто бы из нас двоих ни ополоумел, я точно знаю, что автор меня умней. И это знак. Меня обрабатывают. Эта философия — не любовь к мудрости. Она сражается не за истину, а за что-то, что достигается через других людей. Эта философия — все еще идеология. Но даже если не считать ее частью правящей идеологии, сама философия как наука бьется зато, чтобы обработать тех, кто ею правит, кто захватил ее в плен. Она внушает власть предержащим, что они глупее философов, а значит, должны их бояться и слушаться. По крайней мере, уважать и хорошо кормить…

Движение за свободу философии от идеологии было непростым. Философия сражалась против властей, которые использовали ее как шлюху, пытающуюся примазаться к наукам, которые обеспечивали военную мощь Советского Союза, а потому уважались больше. Поэтому в следующем советском философском словаре Фролова, вышедшем уже в восьмидесятые, прежние категории превращаются в признаки научности:

«Разум и рассудок — понятия, выражающие две взаимно необходимые стороны развития научного познания, а также нравственного и художественного мышления, две взаимно помогающие друг другу способности».

Описания того, как работает рассудок, в этом словаре тоже нет, но уже одно то, что он назван способностью, означает колоссальное движение к действительности. Правда, движение это было возможно только через психологическое описание человека и его сознания. Этого советская философия не делала, оставляя психологии. Психология же той поры, как вы это уже видели, такими мелочами не занималась или занималась с оглядкой на философию и логику.

Замкнутый круг, который не смогла разорвать и современная русская философия. По крайней мере, насколько она смогла выразить себя в своих словарях.

После революции 1991 года в новой России вышло так много философских словарей, что все перечислить было бы трудно.

Поэтому я воспользуюсь лишь теми, что имеются в моем распоряжении. Я опускаю всяческие «малые» словари, вроде «Краткого философского словаря» А. П. Алексеева или «Краткого словаря по философии» Н. Н. Рогалевич, поскольку они о рассудке и рассуждении вообще ничего не знают, и использую только «большие» издания, претендующие на то, чтобы быть энциклопедиями. Мне остается лишь надеяться, что эта подборка будет представительна.

«Философский энциклопедический словарь» Губского 1997 года издания в отношении рассудка очень краток и столь же беспомощен:

«Рассудок — психическая деятельность, дающая материал для разума путем образования понятий, суждений, путем умозаключений. Рассудок — является "мыслящей душой", способностью мыслить предметы и их связи посредством понятий (Вундт). Он представляет собой способность образования понятий, суждений и правил (Кант). Однако рассудок может быть без понятий и понятия бывают без рассудка».

Рассудок — это и деятельность, и способность, и даже сущность — мыслящая душа… Что такое «способность образования понятий», которая может быть без понятий, я себе представить не могу…

Другой энциклопедический словарь, «Философия» под редакцией Ивина, вышедший совсем недавно — в 2006 году, — простодушно повторяет старую, поколениями профессионалов наработанную схему совмещать рассудок и разум в одной статье, к тому же считая их философскими категориями. Что значит, что этот словарь совсем не собирается говорить о рассудке и лишь повторяет домыслы философов о чем-то, что они назвали этим старым добрым именем.

Хуже того, это — «философские категории, сложившиеся в рамках классической немецкой философии и предназначенные для проведения различия между двумя якобы принципиально разными ступенями познания».

Надо полагать, что, в отличие от всех остальных философов, у которых нет своего рассудка, у русских его нет даже в философском смысле — они его знают только из работ Канта и Гегеля…

Нездоровится как-то нашим философам!

К счастью, «Новая философская энциклопедия» 2001 года сохраняет хоть какой-то здравый смысл: