Чтение онлайн

Но как появился этот анклав? Я задал этот вопрос Варваре Петровне.

– Потом, потом, сначала накормлю тебя с дороги. Если, конечно, не сыт после президентских разносолов.

– Я был на борту его катера только полчаса. Поесть не предлагали.

– А как туда попал?

– Приплыл на весельной лодки из верхней станицы. Но это страшная тайна, – для наглядности я вытаращил глаза и повращал зрачками.

– Ну да, как в сказке про Буратино, – снова засмеялась Варвара Петровна.

Почему-то я был уверен, что от такой женщины не может быть никаких тайн ни у меня, ни у президента.

Ей, наверное, было уже далеко за пятьдесят. Но как многие деревенские женщины, не слишком обремененные физическим трудом (все же кандидат сельхознаук в прошлом), она выглядела лучше большинства городских дам на 10–15 лет моложе. Не слишком красивой в такие-то годы, но по-прежнему сексуально привлекательной. Тяжёлая грудь, рождающий всякие фривольные мысли зад. Живёт на природе, почти в сосновом бору, и быть хозяйкой крошечной гостиницы ей в охотку.

Варвара Петровна про свои прелести прекрасно знала. Потому что откровенно вертела задом возле газовой плиты в комнате, являвшейся в гостинице одновременно и столовой, и кухней. Я столь же откровенно её разглядывал.

– Что, нравится? – спросила она.

– Ваш борщ? – смутился я. – Я ещё не начал его есть, Варвара Петровна. Но запах чудесный.

– Какой борщ, милый? Борщ само собой. Ещё бы посмел сказать, что борщ тебе не понравился. А попа моя нравится?

Я выдохнул:

– Нравится, Варвара Петровна.

– Так и думала. Ну, тогда, значит, сегодня с ней и познакомишься.

Сказала, и словно в кипяток меня окунула.

Я растерянно забормотал:

– Что вы, Варвара Петровна. Мы ещё и не знаем друг друга толком.

– А мне тебя президент пообещал.

– Кто?!

– Президент. Когда он был у меня в гостинице, то стал расспрашивать: мол, как живешь, Варвара, замужем ли. Ну, я сдуру и пожаловалась, мол, разведенка, и где теперь кавалера искать, если в посёлке одна молодежь. А перед самым твоим приходом вдруг – звонок. Поднимаю трубку: батюшки, снова президент! Говорит, так и так, идёт к тебе человек от меня, человек хороший, книжки пишет и холостяк, в разводе. Ты с ним, мол, поласковее. Что, неужели соврал?

– Ничего он не врал, Варвара Петровна. Я на самом деле холостяк. Только вот…

– Что?!

– Никогда бы не подумал, что президент ещё на такое способен. Сводничать.

Мы уже в третий раз за полчаса стали хохотать. Чёрт побери, а как президент мог предположить, что эта женщина начнёт меня мучительно притягивать к себе с первой же минуты нашей встречи? И что я ей тоже понравлюсь? Наверное, у них, президентов, есть какие-то связи с астральным миром.

То, что эта женщина без всякого смущения предложила себя в любовницы или жены, меня ничуть не оттолкнуло от неё. И дело было вовсе не в том, что я соскучился по женской ласке или находился под каким-то магическим воздействием общения с президентом. Глупости это. Президент, скорее всего, тут вообще ни причём. Но почему-то на острове я сразу почувствовал, что в моей жизни наступил коренной перелом. И хотя абсолютно ничего не знал о том, что увижу завтра, это ближайшее будущее мне представлялось лучезарно солнечным и будоражило. Наверное, моё возбужденное состояние сразу передалось и Варваре Петровне. Конечно, выглядит смешно, если женщина в возрасте мечтает об алых парусах и капитане Грее, но именно таким я и предстал перед ней, несмотря на свои шестьдесят пять лет и абсолютную несхожесть с молодым красавцем Лановым в фильме. Что поделать, любовь человеку нужна всегда.

Ещё через час я уже твёрдо знал, что, с лёгкой руки президента, нечаянно нашёл на острове своё семейное счастье и ни за какие коврижки меня никто в ближайшие полгода, после написания докладной записки, с острова не выманит, а если и выманит, то вместе с Варварой, Варечкой, как я её уже стал называть. Оказалось, что для этого даже не требуется вступать в местную коммуну. Гостиница состояла на балансе воинской части, Варваре нужен был помощник, и я бы с охотой выполнял обязанности садовника и огородника при гостинице. Постояльцев в ней было всегда немного, не более пяти человек, а готовка на кухне определялась лишь желанием хозяйки – всегда можно было принести все необходимое из коммуны – как продукты, так и готовые блюда. Между небольшой воинской частью и коммуной существовал странный симбиоз. Обе стороны нуждались друг в друге.

Я проснулся ещё затемно, наверное, около четырёх часов утра. Варвара мирно посапывала у меня на плече. Из соснового бора раздавались какие-то странные предрассветные шумы. То ухала сова, то трещала сорока, то долбил дерево дятел. После двух рюмок «конфискованной» водки очень хотелось выйти из дома и покурить на крылечке, но я боялся, что её разбужу, если встану. И стал вспоминать о событиях вчерашнего бурного дня. Мне казалось, что я забыл о чем-то важном, случившемся уже давно. О чем же? Я измучил себя воспоминаниями, но стариковская память (а кто же я еще, как ни старик, в мои 65 лет, хотя и нечаянный…молодожён со вчерашнего дня?) отказывалась работать. Наконец, я не выдержал и выбрался из-под пухового одеяла Вариной кровати. Она, к счастью, не проснулась. И на крыльце, закурив, сразу вспомнил.

Батюшки мои, так вот почему именно меня выбрал президент! Безусловно, в досье, которое подготовили на мою персону президенту, лежала и эта давнишняя статья. Не случайно же в советское время шутники иногда расшифровывали КГБ так: Контора Глубокого Бурения. Нашли статью двадцатипятилетней давности! И президент её читал, хоть ни словом не обмолвился об этом…

Я её опубликовал в «Советской России» на самом финише чертовой горбачевской перестройки, закончившейся крахом страны. В статье шла речь об истории коммун в СССР. Их были сотни, тысячи по всей стране после революции. Коммуны самые разные. От самых маленьких, объединявших две-три семьи на каком-нибудь крохотном хуторе, до гигантских, потом выросших до крупнейших аграрных предприятий страны и даже заводов. (Достаточно вспомнить коммуну Макаренко, превратившуюся из колонии для молодых правонарушителей в завод, выпускавший знаменитый «ФЭД» – лучший фотоаппарат Союза).

Судьба русских коммун удивительна. Многие из них прошли через страшные лишения и голод, когда, впрягшись в соху, на себе пахали поля, делили три картофелины на всю коммуну, держали скот в той же избе, где спали сами. И выстояли.

А потом случилось невероятное. Их стала гробить та самая власть, именем которой все и строилось. Та самая власть, которая десятилетием раньше покупала для них на последние гроши республики американские «Фордзоны», вдруг обернулась для них, коммун и коммунаров, мачехой.

Коллективизация. Для одних сегодня это чудовищный сталинский эксперимент, для других – событие, спасшее нас в войну. И то, и другое верно. Но верно и третье. Коммуны, которые вроде бы были однокоренным производным от коммунистического эксперимента в стране, оказались крайне неудобны новой власти по целому ряду причин. В том числе, как ни странно, и по идеологическим причинам. Многие в коммунах, хотя далеко не все, были настроены прокоммунистически. Советскую власть коммунары поддержали как родную. Но взгляды у них на коммунизм далеко не совпадали с «генеральной линией» ВКП (б). Во-первых, среди коммунаров были не только коммунисты, но и анархисты, сторонники Кропоткина, которые считали государство вообще ненужным и вредным. Во-вторых, в послереволюционной России многие воспринимали коммунизм, как христианское учение, хотя новая власть и открещивалась от религии. Среди коммунаров была масса толстовцев – сторонников учения Льва Толстого, хотя великий писатель еще при жизни от них бежал, как от чумы. Были среди них и религиозные фанатики, скрывавшие под видом коммун различные секты, иногда изуверские, были сексуально озабоченные типы, создававшие в коммунах общность коммунарских жен. И, наконец, в коммуны попала масса всякого рода чудаков, от безобидных мечтателей, воплощавших безумные идеи о вечном двигателе, и вегетарианцев, истощавших себя сыроядением, до, например, нудистов, работавших на полях и фермах в чем мать родила по «идейным» соображениям.

Но все это особой опасности для нового государства не представляло. Скверно было другое – СОБСТВЕННОСТЬ коммун им и принадлежала. Принадлежало то, с чем они пришли в коммуну, принадлежало нажитое, принадлежало подаренное на первых порах государством – бывшие помещичьи усадьбы, помещичий скот, наконец, купленная за рубежом для них Советами техника за золото. А теперь с этим государство никак смириться не могло, потому что, честно говоря, о государстве многие коммуны, превратившиеся в зажиточных хозяйственников, и не думали.