Чтение онлайн

Женечка Алмазова одобрительно кивнула:

— Гляжу, ты не размениваешься по мелочам. Хорошо же, попробую устроить вашу встречу. Но взамен пообещай, что если он сделает тебе предложение, я узнаю о том первой, не то просто умру от любопытства!

— Ну, конечно же, я тебе расскажу! — поспешила заверить подругу Полетт.

— Я уже предвкушаю вашу встречу, будто это не твое, а мое свидание. Ох, прямо сердце застучало! Как полагаешь, если я изображу интерес к графу Медоедову, это позволит мне немного расшевелить Алексея Михайловича?

— К графу Медоедову? Но ему же семьдесят лет от роду, он глухой, как пень, хромает на правую ногу и не помнит, о чем говорил минуту назад!

— В молодости граф был порядочным волокитой, да и теперь не прочь залезть под юбку хорошенькой служанке. Не у всех же столько поклонников, сколько вьется вокруг тебя. Приходится обходиться имеющимися. Ну да Бог с ним, с графом, давай же придумаем, как свести тебя с предметом твоей страсти.

[1] Суаре — от фр. Soiree — «вечер», «званый вечер», употребляется также в ироническом значении.

[2] Cul de paris — характерной чертой платья является отстающая сзади расширенная юбка, придающая платью парижский силуэт. Такая юбка была в моде в XVIII веке и около 1880 года.

[3] Robe a la francaise — платье на французский манер.

Случай к знакомству князя Соколова и графини Кристобаль представился вскоре. Младшему отпрыску семейства Алмазовых исполнялось два года, и баронесса воспользовалась этим поводом, чтобы собрать друзей. Антон Соколов среди них не числился, но Женечка знала его через общих знакомых, поэтому князю было отправлено приглашение следующего содержания: «Барон и баронесса Алмазовы просят пожаловать на обед по случаю именин их сына Виктора, который состоится в шесть часов пополудни[1]. Вашим посещением Вы сделаете нам большое удовольствие. P.S. Графиня Кристобаль тоже придет поздравить нашего победителя[2]». И разумеется, совершенно случайно место Полетт оказалось рядом с местом князя. Они сидели бок о бок, графиня была искрометно весела, а князь блистал образованностью и начитанностью. Эти двое просто обречены были понравиться друг другу. С тех пор князь всюду сопровождал Полетт, играючи оттеснив прочих ее кавалеров.

Графиня, — жаловался Пьеро Поцелуев, танцуя польку с Полетт на балу у Милорадовых, — вы совсем обо мне позабыли. А ведь еще недавно мы были друзьями.

— Несравненная, — дул губы красавчик Ковалевский во время менуэта. — Я надеялся плясать с вами мазурку[3], даже надел камелопардовый[4] фрак под цвет ваших глаз.

— Увы, Алексис, на мазурку я уже ангажирована князем Антоном. Но готова оставить для вас кадриль. Соглашайтесь, не то вам не достанется ничего.

— Сударыня, мои скакуны застоялись в стойлах, жду не дождусь, когда же мы с вами отправимся на прогулку. В прошлый раз вы меня обошли, я жажду реванша, — грассируя выговаривал кавалергард Караулов, кружа Полетт в быстром вальсе.

— Поверьте, я скверная наездница. Вас обошла не я, а вороной моего покойного супруга, граф Кристобаль не жалел средств на лошадей. Хотите, я вам его продам?

— Помилуйте, к черту мне тело покойного Кристобаля! А даже буде он жив…

— Вы невнимательно слушали, Мишель. Я говорила о жеребце.

— Продайте мне свое сердце, графиня! — молил Остроумов, перехватив Полетт из рук кавалергарда.

— У вас не достанет денег, чтобы его купить! — смеялась Полетт, уязвляя острыми уголками губ прямо в сердце. Зубы графини белели, как жемчуг, бриллианты на груди отражали свет газовых рожков, а глаза горели непокорным янтарным пламенем.

Упреки поклонников Полетт были справедливы. Графиня проводила все время в компании Соколова и увлекалась им все сильнее. Во время одной из прогулок, когда Полетт с князем поднялись на вершину горы, желая полюбоваться открывавшимся оттуда видом на Менжимск, их настигла гроза. Дул сильный ветер, облака быстро неслись по небу, на глазах грузнея и наливаясь синью. Графиня следила за тучей, наплывающей от западного хребта. Она была темно-сизой, рваной по краям, с закручивающимися в глубине седыми водоворотами. Порой внутри тучи взблескивали молнии, а следом доносилось глухое рокотание. Подсвеченная солнцем, картина выглядела угрожающе.

— Надеюсь, туча зацепится за дальние пики и выльется дождем там же, где ее предшественницы, — сказала графиня, поеживаясь.

Она не боялась грозы, но сам вид разрушительной мощи стихии не мог оставить ее равнодушной. Ветер трепал прическу Полетт, играл подолом ее платья и развевал накидку малинового шелка с бахромой, заставляя ее плескаться за спиной, словно крылья.

Антон тоже взглянул на тучу и покачал головой, не соглашаясь:

— Она летит чересчур быстро, ей просто некогда будет там пролиться. Она наверное достигнет нас, а то вовсе и унесется дальше, за Менжимск.

Сильный порыв ветра сорвал с графини шляпку, и та покатилась по склону, цепляясь за кусты и низкорослые деревья. Соколов вызвался было вернуть потерю, но склон головокружительно уходил вниз, и Полетт испугалась за князя, да и шляпка была не из самых любимых. Пока они спорили, туча подобралась совсем близко. Сильно потемнело. В нескольких шагах полыхнула молния, грохнуло громовым раскатом. Забыв про шляпку, Полетт и Антон устремились вниз по тропе.

Это была не та широкая дорога, приспособленная для пеших и конных прогулок, что привела их сюда, а именно тропка, какой пользовались местные пастухи, перегоняя овец с пастбища на пастбище. Однако ей можно было достичь подножия горы куда быстрее, чтобы быстрее оказаться под защитой домов и деревьев. Тропка то петляла между камней, то сбегала отвесно по склонам, и тогда приходилось цепляться за чахлые деревца или обломки скал. Местами она превращалась в узкий карниз, с одной стороны ограниченный каменной стеной, а с другой обрывающийся в пустоту. На самых крутых спусках князь подавал своей спутнице руку или подхватывал за талию, сам стоя незыблемо, будто врос в землю.

Запыхавшиеся Полетт и Антон не то сбежали, не то скатились с вершины горы и влетели в широкую аллею, по обе стороны обсаженную высокими платанами, где на них обрушился ливень. По случаю грозы аллея обезлюдела, земля быстро раскисла, в углублениях собрались блестящие лужи. Капли дождя задерживались на листьях, поэтому под деревьями было хотя и плохое, но укрытие.

— Переждем здесь? — предложил Соколов, и, не дожидаясь ответа, подвел Полетт к дереву, прислоняя спиной к пятнистому, словно леопардовая шкура, стволу и укрывая от непогоды своим телом.

Древесная кора была холодной и мокрой, с листьев капало, такой же мокрой была и земля, которую графиня ощущала сквозь тонкие, совершенно неприспособленные к непогоде туфельки. Однако Полетт совсем не мерзла, она была разгорячена бегом и жаром, исходящим от крепкого мужского тела, рядом с которым остро чувствовала собственную уязвимость. Чувствовала она и сгустившееся между ней и князем напряжение сродни скопившемуся перед грозой электричеству, и ей хотелось, чтобы напряжение это нашло выход, сорвалось ударами молний.

Антон был очень привлекательным мужчиной. Прежде всего, молод — немногим старше Полетт. Тело его было крепким, походка упругой, движения уверенными. И никакой дрожи в руках, что в последние годы одолевала Кристобаля, никакой дряблости. Бедра графа были сильными бедрами наездника, под шелковым фраком перекатывались мышцы.

Графиня не была ни ханжой, ни затворницей. Сложись ее жизнь иначе, она довольствовалась бы ролью жены и матери, ни на что большее не претендуя. Но супруг, поначалу приходивший в волнение от ее юного тела, старел, и одного только вида ему уже было недостаточно. В редкие моменты их близости он оправдывал собственную слабость неопытностью Полетт, злился, называл ее неумехой. Кристобаль приносил молодой жене книги с иллюстрациями, один только вид которых заставлял ее пылать от стыда, и заставлял прочитывать их от корки до корки, а затем изображать в супружеской постели. В ответ Полетт под любыми предлогами стала избегать близости. Отношения между супругами сделались натянутыми, на людях они изображали приязнь, но, оставшись tet-a-tet, тотчас разбегались по сторонам.