Чтение онлайн

Кстати: под знаком святого креста

Мы жили по четыре человека в номере, там же готовили на плитке обеды, когда нас привозили на два часа домой из министерства, и даже успевали полчасика поспать днем.

Вот как раз о своем спальном месте я и хочу поведать.

Кровать моя почему-то меньше всего походила на обычный гостиничный диван, а скорее напоминала постель для послеоперационных больных – у нее имелось множество всяческих приспособлений, рычажков и ручек. Первые дни мне было не до обследования моего «лежбища» – от акклиматизации все время хотелось спать. Но когда через месяц-другой я пообвыкся, захотелось выяснить, на чем это я сплю. И я заглянул под кровать. Нет, там было чисто: девушки-мулатки и юноши-мулаты регулярно все мыли и скоблили.

Я обнаружил там не грязь, а нечто иное – странное приспособление типа педали, на которое явно кто-то раньше усердно нажимал. Для чего? Разгадка меня ошеломила. Один из уборщиков, привлеченных моими подарками в виде уже упоминавшихся носков, «раскололся» и поведал мне, что раньше, до народной революции, здесь был публичный дом, и рычаг под кроватью специально установлен для, так сказать, «подмахивания» – в помощь паре, не слишком усердно занимающейся любовью. На стуле возле лежанки сидел друг моего уборщика, что возрастом постарше, и исполнял эту нелегкую функцию помощника. А «Святым крестом» этот отель назвали, чтобы отвести подозрения в первоначальном назначении заведения. Надо ли говорить, что я стал спать здесь еще крепче?

…Старый кадровик в Управлении внешних сношений Мингео никак не хотел меня отпускать:

– Ну поработай еще годик-другой! Куда ты рвешься? Такие волшебные условия!

Он хотел сказать, что страна идет по первой категории, зарплата максимальная, живи – не хочу, так не сидится ему!

– Специалистов вон по три-четыре года оттуда не выгонишь, ведь не попадешь больше никогда туда, как пить дать, не попадешь!

Опытный министерский работник как в воду глядел. Такого больше у меня не было.

Вопреки ожиданиям в Москве меня тоже никто особо не ждал. В «обещанной» «Комсомолке» места не оказалось, но замечательный человек, мой научный руководитель и вообще Учитель Аполлон Борисович Давидсон, ныне академик РАН, устроил меня в газету «За рубежом», к своему другу Владимиру Иорданскому, у которого я несколько лет проходил суровую школу журналистики, о чем никогда не жалел. Главный редактор издания Даниил Краминов был известным правдистом и как мог делал из газеты популярнейшее тогда издание, и журналисты здесь работали неплохие. Особенно интересно было общаться с бывшими разведчиками, уже разоблаченными или находящимися, так сказать, в этом процессе, которых никуда кроме АПН и «За рубежом» обычно не пристраивали. Поработав там в азиатско-африканском отделе, я перешел в отдел науки и культуры, где повстречал замечательного и светлого человека, бывшего инженера-королёвца из Подлипок Леонарда Никишина, который буквально открыл для меня мир научной популяризации, а заодно и советской науки. Он как свои пять пальцев знал космонавтику, дружил и ладил с учеными, научил меня грамотно редактировать и упрощать сложные тексты, – искусству, которым я владею и сегодня, и если бы не его ранний уход из жизни, мы дружили бы и сейчас.

Работа в «За рубежом» запомнилась одним забавным путешествием, позволившим мне познакомиться с нашей Сибирью, когда я, став «путешественником поневоле», объехал много городов в компании с молодым немецким журналистом, фактически моим одногодком, Ульфом Дитрихом Штольцем. У газеты имелся побратим в ГДР – еженедельник «Хорицонт», и между редакциями существовал обмен. Правда, «туда» от нас ездило исключительно руководство, а сюда присылали молодых. И вот Ульфу дали задание написать серию очерков о нашей Сибири, а сопровождать его назначили меня, чтобы таким образом еще и сэкономить на переводчике. И вот летом 1980 года мы, побывав в новосибирском Академгородке, двинулись дальше, в глубинку и в результате оказались, уж не помню сейчас, в результате чего, в каком-то поселке под Усть-Илимом, выбраться откуда быстро не представлялось возможным из-за редко летающих «кукурузников». Развлекаться, по представлению принимающей стороны, здесь можно было только возлияниями и баней. Со всеми вытекающими… в результате в Ульфа «втекло» очень много, непропорционально его возможностям, а вот «вытекать» ничего никак не хотело, хотя местные девушки обеспечили радушный прием. Ночью из бани принесли не подающее явных признаков жизни тело корреспондента немецкой газеты без следов какой-либо одежды (носки и трусы потом так и не нашли) кроме футболки, а руководившая доставкой девушка из комитета комсомола стройки на мой вопрос, как же это произошло, ответила: «А шо? Мы выпили, он полез целоваться, а мне-то интересно, как немчики целуются, ну я его отнесла на диван, а он там заснул. Вот и все. Ничего такого не было».

Наутро, одолжив Ульфу сменное белье, я стал прикладывать усилия, чтобы поскорее выбраться из гостеприимного поселка строителей. На двух или трех попутках мы выехали в другой район, а уже оттуда перелетели в Братск. Вскоре в «Хорицонте» вышла серия очерков про советскую Сибирь, признанная тамошним руководством блестящей. Ульф получил повышение, и я его навестил в Берлине, когда он был уже зав. отделом. Ну, а мне дали премию 50 р.

Меня влекла молодежная печать. Очень хотелось попасть в «Вокруг света», но там все было занято, и я перебрался поближе, на соседние этажи, чтобы там подождать лакомое место – сначала в «Ровеснике», а затем и в «Юном натуралисте».

Бытность моя в «Натуралисте» совпала с массовым «уходом» старых генсеков, в связи с чем вспоминаю такой случай. В 1985 году, когда умер Черненко, в здание «Молодой гвардии», где располагались все журналы ЦК ВЛКСМ, прислали оттуда комиссию отдела пропаганды, чтобы все члены просматривали верстки изданий на предмет сомнительных аналогий в названиях, рубриках с происходящими грустными для всей страны событиями.

И надо же было такому случиться, что именно «Юный натуралист» «порадовал» их удачной находкой. Прямо на 2-й обложке красовался печальный совиный попугай какапо из Новой Зеландии, вымирающий у себя на родине, и над ним красовался заголовок «Бедный старый какапо»! Вот это находка! Слава богу, никому не досталось, все были настроены лояльно, убрали и ладно. Остается добавить, что автором этой публикации был я, и приготовлено все было задолго до печальных дат.

Надо заметить, что был еще один особый небольшой период, когда я работал в «Неделе», приложении к «Известиям», в отделе семьи и быта. Дело в том, что мои кадровики из Мингео все же уговорили меня начать оформляться переводчиком, но уже в другую страну – Бразилию. И я начал. Но все заглохло. То ли Бразилия взбрыкнула сама, то ли моя анкета оказалась слишком пестрой; глядь, а я уже в «Неделе». Но по-своему это был тоже важный и поучительный этап. Там я работал у известной в Москве журналистки Елены Романовны Мушкиной, которая вначале отнеслась ко мне благосклонно, а затем стала нещадно ревновать ко всем моим побочным делам, и ревность та доходила у нее до патологии. Но именно у нее я познакомился и с Ю. В. Никулиным, и главное, Вильямом Похлебкиным, только-только выплывающим тогда на московскую авансцену из своего Подольска.

Юрий Владимирович на выставке кошек

Кстати: Похлебкин научил, а Никулин спас

Он приходил в редакцию «Недели» на Пушкинской часто, неизменно с мятыми грязными листочками, исписанными заметками вдоль и поперек. Был неопрятен. Известинцы его не любили, даже спускали с лестницы, не буду говорить – кто; сегодня этого уважаемого человека, в прошлом кадрового разведчика, явно не поняли бы.

Но Вильям Иванович нес в массы нечто новое, и оно входило в эти массы необычным способом в виде Похлебкина. Мне же он подарил знания о пряностях, любовь, что ли, к ним и презрение к тем, кто говорит про них – специи. Вообще от этого последнего слова Похлебкина трясло. Меня, по наследству, тоже. Специи, учил Похлебкин, это не пряности, а ванилин, глутамат натрия, сахар, соль, фруктоза… Пряности – только растения. И так далее. Но сегодня кругом «специи» – даже на тех каналах, которые позиционируют себя знатоками мировой и отечественной кухни.

Ну а Юрий Владимирович покорно судил различные конкурсы – главным образом по тортам и пирогам, и с ним судьба свела меня чуть позже, когда жена принудила его судить уже нечто другое – кошек.

Судейство

Та история произошла 16 мая 1987 года в Битцевском парке, где была организована первая в истории СССР выставка кошек. Народу набралось видимо-невидимо. Кошки сидели в кроличьих клетках. К слову, ни одной породистой кошки там не было, одни помоешные мурки клуба «Фауна», собачьей частью которого заведовали Татьяна Николаевна, жена Никулина, а кошачьей – Ольга Фролова и я. Очередь стояла километра в два, люди грозились уже начать битье стекол, нужно было решать с толпой. Экстренное совещание постановило выпустить Никулина с кошкой на руках к народу, чтобы мы с ним прошлись вдоль очереди и поговорили с любителями. Что и было сделано. Народ был ублажен.