Останься со мной
Шрифт:
«Наверное, стоит извиниться и рассказать, как все было на самом деле. С самого начала не нужно было замалчивать правду.»
Велимир обернулся. Порыв ветра растрепал его волосы. Лицо исказила мука.
— Ты переспала с ним, а потом пришла в мой дом, так ведь? А там, в Тмутаракани, сколько их было, желающих скрасить теплые южные ночи? Говори, не бойся, я как твой жених и врач имею право знать. Наверно и с Лазаревым просто цену себе набивала, а я, дурак, повелся.
— Да как ты смеешь?! — Василиса со всей силы зарядила пощёчину. Хлопок, словно выстрел, разнесся по округе, спугнул крикливых чаек. Велимир сделал неуверенный шаг назад, покачнулся, потерял равновесие и полетел вниз с утеса. Василиса пронзительно закричала, попыталась ухватить его за полу кафтана, но поймала лишь пустоту.
– ---
[1] Апотропей – куриный бог. Небольшой камень с отверстием естественного происхождения, проточенным водой, речной или морской. У славян оберег, приносящий удачу. Здесь и далее магический артефакт с различными свойствами.
Глава 4, в которой допросы перемешиваются с откровениями
Допросная оказалась крохотной. В ней только и вмещался стол да два стула, намертво прикрученные к полу. Сквозь маленькое мутное окошко, расположенное под самым потолком, падал пыльный столб света. Пахло затхлостью и кислым потом.
Василиса силилась вспомнить, как она попала сюда. По всему выходило, что ее привезли для допроса. Но на чем? И кто? Голова раскалывалась. Дужка очков давила на переносицу, хотелось их снять и растереть саднящий участок. Шок медленно отступал, постепенно, словно фотографии в реагенте проявляя кадры минувшего вечера. Их ссора с Велимиром, ее пощечина и его падение. В воспоминаниях он падал медленно, тягуче, словно муха, увязшая в патоке. Мог ли жених потерять равновесие от ее удара? «Нет никакого жениха» — гадко протянул внутренний голос. Василиса приказала ему умолкнуть. Не время об этом думать. Но поздно, память скрутила в тугой жгут внутренности, и начала шинковать их в фарш.
Василиса зажмурилась, силясь понять, действительно ли она толкнула Велимира или все же он сам сделал шаг к краю пропасти. Еще и улыбнулся перед тем, как упасть. Что это: правда, или ложное воспоминание, которое мозг пытается подкинуть в свое оправдание. Как вообще можно убить человека и не понять этого?
По сравнению с яркой сценой смерти жениха все остальные воспоминания виделись, как за пеленой тумана. Вот она падает на землю в попытке разглядеть, что там внизу и есть ли возможность помочь. Лучше б не смотрела. Даже для нее, десять месяцев видевшей одни лишь изувеченные тела, это оказалось слишком. Ее оттащили от края, дали водки. Потом появился городовой. Он что-то спрашивал, хмурился, она отвечала. Щелчок. Да, щелчок застегнутых наручников она запомнила отчетливо. А потом что? Кажется, была камера с крикливыми, похожими на чаек, девицами. Они ее расспрашивали, трогали блузку. Точно, вон на белой вышивке остались следы грязных пальцев. Ниже, на запястьях красовались наручники. Интересно, там, в камере, они были или нет? И сколько времени уже прошло со смерти Велимира? И кто провел обряды, чтобы его душа правильно отделилась от тела и смогла перейти Смородину-реку. И зачем на нее надели эти чертовы наручники?
«Только зря эфир переводят». — Додуматься до иного не успела. Дверь заскрипела, и в допросную вошла женщина в форме судебного следователя. Немолодая, вполне обычная, но стоило ей сесть, как стала отчетливо видна черная кайма вокруг глазной радужки. Яга. Из запечатанных. Уродство у ведьмы тоже имелось: сплющенный нос и шрам от заячьей губы.
Редчайший случай встретить такую на службе. Чаще всего яги по хоромам сидят да магам одаренных детишек рожают, а эта гляди-ка — до чина коллежского асессора дослужилась.
— Вечер добрый, Василиса Ольгердовна. Хотя для вас вряд ли, конечно. Тем не менее давайте не будем тратить время друг друга. — Следователь дотронулась до наручников, и те раскрылись, а на стене вспыхнул светильник. — Вот вам писало, бумага. И прошу максимально подробно поведать, как, при каких обстоятельствах вы убили Велимира Порошина и что послужило мотивом.
Василиса сжала до белизны губы и отрицательно замотала головой. Как бы то ни было, она не верила, что пощечина могла сбить с ног крепкого мужчину. Мага.
— Я его не убивала. Он сам упал.
— Городовому вы сказали обратное.
— Не помню, может быть. У меня был шок. И, как его, мотива у меня нет. Мы с Велимиром пожениться хотели.
Следователь картинно закатила глаза, всем своим видом показывая, что она предлагала все закончить чистосердечным признанием и не копаться в чужом нижнем белье, но ее вынуждают.
— Милочка, но неужели думаете, что вы первая барышня, убившая своего жениха? Решили все отрицать — ваше право. Посидите в камере, мы пока улики соберем. Уже есть показания свидетелей. Двоих из таверны, видевших вашу ссору, и городового, которому вы вчера вечером во всем сознались. Даже этого уже достаточно для суда и плахи. Но вы герой войны, лекарь, женщина, в конце концов. Поэтому я хотела, чтобы ваше имя как можно меньше трепали.
Василису хлестнула паника.
«Прознали про родство царское или нет?»
— Я ничего писать не буду. Я никого не убивала. Велимир сам оступился. Да, у нас произошла ссора, но посудите сами, я ниже его на голову, легче в полтора раза, магию не использовала, (в противном случае разговаривала б не с вами, а с поповичами), как я, по-вашему, могла пощечиной сбить мужчину шести футов росту?
— Не знаю, но думаю, после вскрытия станет понятно как, — отчеканила следователь, — а вам, боярыня, придется пока посидеть в камере.
На этот раз камера оказалась без соседок, если, конечно, не считать таковыми двух крыс, резво носившихся по полу. Василиса огляделась: из всей утвари лавка в локоть шириной и ведро. Окон нет, потолок низкий. Руку подними – достанешь. Она села на лавку, отметила, что крысы с любопытством присматриваются к новой постоялице, и прикрыла глаза. Собственное спокойствие поражало. Да, вначале точно был шок. Все симптомы налицо. А сейчас состояние больше всего походило на то, которое она испытывала в операционной, особенно в первые дни осады, когда раненые шли сплошным потоком. Там только начни истерить, не остановишься. Хотя были и такие. Их били по щекам, наливали разбавленного спирта и гнали работать. Многие после стрелялись… Но Василиса любила жизнь. Да и все произошедшее отказывалось укладываться в голове. Что теперь будет? Донесут ли царю? Захочет ли он тратить силы на высвобождение незаконнорожденной дочери или, напротив, умоет руки, даже несмотря на то, что ее признал родовой артефакт.
Постепенно адреналин спал, Василиса почувствовала, как проваливается в пустоту. Вязкие объятья сна постепенно окутывали истерзанное переживаниями сознание. Сквозь подступающую дрему она слышала, как неторопливо ползла вбок задвижка, как медленно с протяжным скрипом открылась тяжелая дверь.
«Еду что ли принесли?» — спать хотелось больше, чем есть. По внутренним ощущениям со злополучного ужина в трактире прошло не менее двенадцати часов.
— Вась, — позвал тихий знакомый голос, и внутренности обожгло кислотой. Сон как рукой сняло. Василиса резко села, проморгалась, прогоняя сон. Примяла вставшие дыбом волосы.
— Чур меня! — защитные слова вырвались сами собой, но Велимир и не думал развеиваться. Огляделся растерянно и спросил: — Ты что тут делаешь?
Боярыня оставила этот вопрос без ответа. Молча поднялась и на ватных ногах подошла к жениху, взяла его руку. Та оказалась теплой и мягкой, без трупных пятен. Захотелось положить ее себе на щеку, и тереться ласковой кошкой, уверяя себя, что все дурное позади.
— Что ты задумала, душа моя? — от мягких, едва насмешливых слов в нутро словно углей насыпали.