Чтение онлайн

А крысы приближались. Трем из них оставался один прыжок, чтобы взобраться на первую сверху ступень, и еще один, чтобы воткнуть свои клыки в мою плоть. И это заставило меня забыть слово «стыд», заменить само чувство на нечто иное… На страх.

В те дни страх был моим главным помощником.

Мертвая крыса, еще несколько секунд назад висевшая на моей левой ноге и пожиравшая два пальца, обмякла и полетела вниз. Из подвала донесся шлепок. Я даже не желал смотреть туда, чтобы не вызвать тем самым очередной рвотный позыв. Снизу донесся писк.

Если крысы (во всяком случае, те) способны ненавидеть, значит, на тот момент я был для них самым ненавистным созданием на планете. На пощаду можно было даже не надеяться.

Я и не надеялся. С трудом запрокинув изуродованную левую ногу на кафель, я нашел глазами люк, и поднялся. Передвигаться было тяжело. Та боль, которую я испытывал, сжимала мое сердце, заставляя тем самым биться его чуть реже.

Люк был слишком тяжел для меня, однако, последовав завету отца, я взял его крепко обеими руками и поволок к проему. Две крысы уже готовились запрыгнуть в кухню. Третьей не было видно – видимо, не рассчитала прыжок и свалилась на тех, которые кишели внизу.

Это было для меня даже лучше.

Я приблизил люк к проему, загородился им, и одна тварь – глупая мразь – прыгнула. Она ударилась о твердое полотно люка и, запищав, соскользнула вниз. Следующая уже готовилась к борьбе.

С тяжким выдохом поставив края люка на каймы, я чуть улыбнулся. Тварь, наиболее близкая ко мне, зашипела. Она готовилась прыгнуть. Ее зеленые маленькие глаза искрились безумием. Крысы вообще бывают безумны? Говорят, они как люди. Не важно, мне показалось, что в глазах было именно безумие. Безумие убийцы, приведшее его когда-то к кровожадности.

Я покачнулся и – в это мгновение крыса решилась прыгнуть – отпустил люк. Его край разделил создание на две части: одна – туловище с хвостом – осталась в подвале, другая – голова с белоснежными клыками и затуманенными зелеными глазками оказалась рядом с моей правой ногой.

Сдержав рвотный позыв, носком ступни я отбросил голову в сторону.

«Ужасный день», – пронеслось в моей голове, и я отвернулся от люка.

Я не придумал ничего лучше, кроме как сесть в кресло и, прислушиваясь к шороху под люком – я всерьез думал, что крысы смогут распахнуть его, – растирать изуродованную ногу.

Боль и отчаяние одолели меня, и я заплакал.

Не знаю, каким образом и почему только спустя почти сутки, но в мою голову пришла важная и ценная на тот момент мысль: кричать.

Вероятно, любое окно в доме можно было распахнуть. Из любого окна можно было увидеть живого человека – если, конечно же, вояки не убили всех жителей города и ближайших поселков. И это был прекрасный шанс на спасение.

Я потащился в гостиную, окна которой выходили на Грик-стрит, по которой, в свою очередь, кто-то да ходил. Но ступал я долго и мучительно. Нога отяжелела и стала как будто бы больше, толще. Не зная всей специфики медицинской помощи и медицины как науки в целом – в силу своей флегматичности я, присутствуя на уроках по оказанию первой помощи, не слушал преподавателя, – я оставил все как есть и поставил на первое место одну цель: добраться до окна.

Подошел к нему я только вечером. Боль к тому моменту настолько возросла, что я решил разорвать левую штанину брюк, и ужаснулся. Нога была синяя, синее океана. Во многих местах на ней виднелись широкие жилки. Они как будто пульсировали, и вместе с ними пульсировала боль.

Собравшись с мыслями, я дотронулся до ручки окна. То было столь же неожиданно, как неожиданно было увидеть в подвале крыс-вампиров-людоедов. Ручку невозможно было повернуть – ее словно кто-то приварил (или еще что-то подобное с ней сделал). Но следующее было еще неожиданней. Будучи на тот момент все еще наивным сопляком, не отягощенным достаточным для серьезных выводов размером мозга, я стоял, и держался за ручку, и смотрел на нее ошалелыми глазами.

И ручка пронзила меня стрелами электричества. Как будто кто-то сидел все то время за столиком с камерами и смотрел, что я делаю. Увидел, как я тупо пялюсь на ручку, как на блондинку с оголенной грудью, и решил ввести в меня немного энергии.

Только от той энергии я не насытился и не стал сильнее – я просто рухнул на пол.

На самом деле, в чем-то это похоже на полет. Сперва падаешь в бездну, где изменяющими форму тенями снуют призраки увиденных ранее образов, после из спины как будто вырастают крылья – хотя крыльев никаких не видно, – и ты усилием воли пытаешься для начала застыть в воздухе, не желая падать на самое дно, где без сомнения поджидает смерть. Ты зависаешь за пару футов до оживленной почвы, готовой в любой момент поглотить тебя, и взмываешь вверх. Поначалу не без труда, конечно, но со временем «крылья» привыкают к тебе, а ты – к «крыльям», и тогда вы становитесь единым целым. Ты летишь, разыскивая глазами безопасное место, но его нет, а есть лишь горячий поток воздуха, который в один момент срывает с тебя крылья («Довольно, полетал!») и уносит к свету… к пробуждению.

А после пробуждения оказывается, что никаких крыльев у тебя нет и что еще вольт этак сто – и ты точно будет поглощен оживленной почвой.

И снова было утро. У меня оставался последний вариант: окно в прихожей, уже распахнутое мной ранее. Но идти я не мог. Нога стала черной, как смоль – совсем не глупое сравнение, будь вы тогда на моем месте: все выглядит гиперболизированным, потому что основное давление на человека оказывают два извечных друг другу брата – боль и страх.

Я пополз. Пока полз, я заметил, что прошедшим ранее днем окропил своей кровью чуть ли не каждую вещь, лежавшую на полу, пока шел к окну. Ужас сколько я потерял тогда крови!

Шорох из-под люка уже не доносился до моего слуха. Голова крысы подверглась тлению, и к ней начали слетаться мухи. «Откуда они здесь?» – подумал я, но тут же отбросил этот ни к чему не ведший вопрос.

Я заметил, что ползти мне было куда комфортнее, чем идти, благодаря чему и скорость перемещения в пространстве была чуть выше.

Не поднимая высоко головы, я полз к окну. Я видел обрывки газет с громкими заголовками по типу: «Энтони Скейтон одолел Брюса Лава в поединке за Кубок штата Нерман», или «Люция Бридж за час съела тридцатифунтовый пирог», или «На берегу Атлантического океана, недалеко от Рифт-тауна, были найдены мертвые черепахи» и там же подзаголовок: «Вероятно, в этом виноваты пришельцы». Я видел также чистые бумажные стаканчики, клубки ниток, фотографии… Особого желания рассматривать их у меня не было – не в том состоянии и не при тех обстоятельствах я находился, – однако на нескольких была изображена очаровательная Беатрис.

В тот момент я как никогда раньше захотел, чтобы она оказалась рядом со мной. Вдвоем проще переносить трудности. К тому же…

Не важно. Я подполз к окну и заставил себя подняться.

Окно было закрыто. Но я не закрывал его и прекрасно помнил об этом!

Не оставалось ничего, кроме как попробовать распахнуть его. За окном все еще лежали обгоревшие тела родителей Беатрис. На соседних участках никого не было видно. Неужели никто ничего не видел и не слышал? Неужели людям нет дела до других людей?

Не погружаясь в рассуждения, я коснулся пальцем ручки окна. Меня чуть ударило током, и я отдернул руку.

Это был конец.

От осознания того, что последняя надежда на спасение пропала, что в оставшиеся дни своей жалкой жизни я буду пить собственную кровь (убивать крыс-людоедов я не желал), я разрыдался.

И тогда за входной дверью раздались голоса.

Я вскочил на ноги и, преодолевая боль, поплелся к двери.

– Эй, – кричал я, – спасите меня!

За дверью замолчали.