Чтение онлайн

Я услышал всхлип матери. Далее – что-то произнесенное сквозь прикрытые чем-то губы. Наверное, отец прижал маму к себе.

– Никуда я не поеду! – кричал я, бегая из одной комнаты в другую. Мама следовала за мной. Я словно убегал от нее.

– Нет, поедешь! В этой чертовой дыре больше нельзя оставаться!

– Почему ты не сказала мне, что мистера Брауна убили?! – Я мог быть даже истеричнее матери и пользовался этим часто.

– Потому что… – Она запнулась, не зная, что ответить, и, постояв немного возле плаката «По дороге в Голливуд» 1933 года, смотря на него, опустилась в кресло. Прошло несколько секунд, прежде чем она опустила голову на дрожавшие руки и разрыдалась.

– Ну что у вас там опять происходит? – прокричал снизу отец.

– Заткнись, Джеймс! – крикнула мама.

– Сама заткнись, Марта!

Это было ужасно. И это происходило часто. Отец не жалел слов для матери. Он спокойно мог назвать ее «сукой» или «блядью», и от того мне становилось как-то не по себе. Я весь съеживался, после чего ко мне приходило ощущение жалости к ней.

Я сел рядом с мамой и опустил на ее спину руку. Мне было неловко, что я делаю это, но я погладил ее по спине. В голове моей неоновыми огнями мигала надпись: «Ты ведь не умеешь обращаться с женщинами, малыш. Так куда ты лезешь?»

Она была теплой и красивой. Мое сердце билось чуть чаще обычного. Она вздрагивала всем своим телом под моей мальчишечьей рукой, и каждый последующий всхлип раздавался из нее тоном ниже. Спустя какие-то жалкие несколько минут она вздохнула и подняла голову, поправила волосы.

Я ощутил тягу поцеловать ее в мокрую щеку, но не стал этого делать.

– Спасибо, – прошептала она, и я, словно обжегшись, отдернул руку.

Мама смотрела куда-то прямо, на шкафы, заставленные книгами и заваленные журналами. Лишь кое-где на тех шкафах виднелись купленные мною когда-то японские фигурки из слоновьей кости – нэцкэ [8] . Там были рыбак, какой-то толстяк, горбун и гейша. Японская культура никогда не возбуждала во мне интереса, какой был свойственен моим сверстникам, однако нэцкэ я любил и мечтал собрать их по меньшей мере штук пятьдесят.

Я обвел взглядом комнату, и мной овладело какое-то тяжелое состояние. Мы оба вздохнули.

И тогда моей руки что-то коснулось. Рука матери. Я поднял взгляд, и ее заплаканные глаза встретились с моими.

– Пожалуйста… – прошептала она.

Я промычал что-то невнятное: хотел возразить, но не мог. Мне было жаль ее. И жалость выковыривала из меня волю.

Мама встала и, оправив полы летнего платья, светло-зелеными и залитыми слезами глазами снова посмотрела на меня.

– Поехали, дорогой, – сказала она, и я уже не мог сопротивляться.

С Беатрис я попрощался по телефону. Мы никогда не устраивали встреч перед отъездами, потому как нами в такие моменты овладевали эмоции, способные подтолкнуть к ссоре. А ссориться нам не хотелось.

Мама собрала два чемодана белья, куда также забросила фен и утюжок, и связала стопку любовных романов, какими зачитывалась перед сном. Я решил взять с собой только пакет с футболками, трусами и носками (в одних и тех же штанах я ходил тогда круглый год), а из книг – «Надвигается беда» Рэя Брэдбери [9] , «Жребий Салема» Стивена Кинга [10] , «Время возврата бюллетеней» Ричарда Матесона [11] и «Пожиратели мертвых» Майкла Крайтона [12] . Журналов я брать не стал.

В моем подсознании десятками игольчатых червей, отчего становилось с каждой минутой все больнее и больнее в области висок, роилось ощущение (или даже предсказание), что мы не задержимся у бабушки. Отец оставался дома, и это не могло не тревожить маму как хранительницу очага. Так что я даже с самим собой заключил пари на то, что у бабушки мы с мамой не пробудем и более суток…

Уезжали мы из Брэндона со смутным ощущением того, что что-то мы все-таки забыли. Нет, не отца. Лично я не собирался видеть его чаще, чем раз в неделю. Мама, думаю, тоже не была рада даже слышать его голос после частых ссор по причине… чего? Причин не было. Возможно, мои родители ссорились потому, что они не могли без перчинки в сахаре прожить свои жизни. Как и мы с Беатрис. Как бы то ни было, что-то мы тогда забыли.

Отец мой никогда не отличался взрывным характером, но покричать он умел. Будучи военным, он не отличался храбростью, однако был способен ладить с начальством, из-за чего военная служба долгое время приходилась его карьерой. Но в 1967 году, когда умер его друг-генерал Альберт Боткинс и когда в военное подразделение прибыл другой командующий («чертов упырь Джастин Алмейд»), начались сокращения, под которые, среди прочих, попал и мой отец. В спешном порядке родители продали наш дом на окраине Брэндона, в котором я вырос и чуть было не умер от отравления ядом (на спор с друзьями сожрал щепоть крысиного яда; зато выиграл пять баков), и переехали в центр, куда не забыли увезти и меня. Оказалось, в центре дома были дешевле… Отец устроился автослесарем (благо, на военной службе он много работал с техникой) на «МеканикАртс». Заработок его на новом месте работы был значительно меньше, однако отец не жаловался: денег нашей семье никогда не нужно было много, а на других работах отец не продержался бы и более месяца.

Мама, любимица учителей школы Брэндона № 4 и преподавателей филиала Университета Дж. Бинза в Алфаксе, так и не завершила обучения по специальности «Английский язык и литература»: она забеременела мной от отца за год до окончания курса. И нигде никогда не работала.

В новом для себя районе я пошел в новую школу. В школу № 1 Брэндона. Отношения мои с новыми одноклассниками и одноклассницами не заладились, более того – одноклассницы относились ко мне куда лучше, чем очередные придурки.

Я никогда не ходил на дополнительные занятия и не интересовался тем, чем интересовалась в те времена местная молодежь. У большинства молодых людей распорядок дня был таков: завтрак, школа, баскетбол, встреча с подружкой/другом, водное поло, кино, ужин, вечерняя прогулка с друзьями, сон. Мой день был таким: школа, встреча с Беатрис, уроки, ужин, иногда после ужина кино, чтение, сон. Я не любил спорт и считал его отстойным времяпрепровождением. Я не любил завтрак, потому что потом в течение дня ощущал рвотные позывы и тяжесть в животе. Я не гулял с друзьями, потому как у меня таковых не было.

И меня все устраивало.

Чтобы не показаться занудой, я добавлю, что одно увлечение у меня все-таки было. С одиннадцати до шестнадцати лет я любил коллекционировать постеры, плакаты и афиши (почему, собственно, мистер Браун и подарил мне на шестнадцатый День рождения постер «По дороге в Голливуд»). Не собирать, а именно коллекционировать! Я знал (и, наверное, знаю) о разноцветных бумажках все!

Однажды я настолько был увлечен коллекционированием, что решил за один день сорвать в городе все цирковые афиши – и старые, и новые. Когда я срывал шестую красочную картинку, с которой недостижимой мечтой, расставив ноги, на меня смотрела бледная, но при том очень красивая танцовщица цирка, меня схватил полицейский. Так я впервые попал в полицейский участок. И мне было стыдно. Но стыдно главным образом потому, что в тот день мама рыдала… рыдала так же, как в день отъезда из Брэндона.

Лунигер был неплохим городком. Он мне даже нравился. Мощеные улочки, по типу средневековых; красивые частные дома, крыши которых отличались друг от друга цветом (вот дом с зеленой крышей, за ним – с бордовой, а на углу Стикс-стрит и Роуз-стрит – с синей); привлекающие внимание вывески над парикмахерскими, магазинчиками и барами (чего только стоит горбун с бутылкой виски над названием бара: «У Боба Мурти»)… С раннего детства я мечтал, что, когда вырасту, поселюсь или в Лунигере, или в подобном ему городе. Мечтал.