Чтение онлайн

–  А-а... - Простодушно глядя на Алесича карими глазами, Рослик посоветовал: - Отошлите жене.

–  Нет у меня жены, - буркнул Алесич. - Так что посылайте, начальник, на вахту. Мне лучше будет, чем лежать и дрыхнуть. На зарплату не претендую.

–  Хорошо, - согласился Рослик. - Хорошо, идите. Как раз верховой домой просился. Подмените его.

Алесич зашел в раздевалку, переоделся в рабочую спецовку, пошагал на буровую. Верховому там нечего было делать: трубы поднимать не собирались. Алесич уселся на стальных обсадных трубах, которые завезли загодя для укрепления ствола скважины. Новенькие трубы отливали синью.

Алесич сидел, вобрав голову в воротник брезентовой робы, и не сводил глаз с котлопункта. Вот двери столовки отворились. Катя хлопнула ими, закрыла. Размахивая полами халата, как белыми крыльями, подалась в свой вагончик. Замок на двери столовки не повесила, значит, вот-вот вернется назад. И если сейчас не заметила его, то, возвращаясь, обязательно заметит. Нельзя не зацепиться взглядом за одного-единственного человека, сидящего на трубах. Только вот узнает ли его? Все буровики в одинаковых робах. А если и узнает, что из того, все равно ведь не подбежит к нему. Откуда ей знать, что сидит он здесь из-за нее и ради нее?

Если бы кто сказал Алесичу, что в его сердце зреет, нарождается любовь к Кате, он только бы рассмеялся.

После того памятного ночного разговора они ни разу не встречались с глазу на глаз. Даже случайно. Алесич несколько раз приходил на котлопункт пораньше, чтобы хоть словом перекинуться с Катей через окно, но она не показывалась. Оставался позже, надеясь дождаться, когда она выйдет за посудой. Ни разу не вышла. Видно, ждала, когда в столовке никого не останется. А может, не хотела встречаться? Но это пока что его нисколько не смущало. Ему приятно было думать о ней, видеть ее хоть издалека. Для того росточка, что пробивался у него в сердце, большего и не требовалось. И сейчас он считал, что остался на буровой совсем не из-за нее. Он и правда боялся очутиться с деньгами в городе, где что ни улица, то пивной бар. Да и вообще, при чем здесь она? Нечего о ней думать. Когда-то думал так об одной. Чем кончилось?.. Бабы есть бабы. Все одинаковые. Может, давно уже завела себе кого-нибудь здесь, на буровой, поэтому и избегает его. Усекла, что поглядывает на нее не так, как все - женщины это усекают сразу, - вот и воротит лицо, не хочет обнадеживать. Надо бы, конечно, выяснить, так это или не так. Но не пойдешь же допытываться, что у нее на душе. Кстати, не обязательно и допытываться. Можно пойти, поговорить о чем-нибудь постороннем. По ее поведению, по тому, как она будет смотреть на него, можно понять многое. Сейчас же надо и пойти. Зачем откладывать?

Когда Катя снова побежала на кухню, Алесич поднялся, заспешил следом. Легонько постучал в двери. Открыв их, женщина вопросительно посмотрела на непрошеного гостя своими мягкими серыми глазами.

–  Извините, - пробормотал Алесич, краснея. - У вас, может быть, есть горячая вода?.. Постирать мне надо...

–  Сами вы постираете, - засмеялась Катя и приказала: - Несите, что у вас там. Я как раз собираюсь свои халаты стирать, так заодно.

Алесич воротился, заскочил в свой вагончик. Что же ей отнести? Робу? Нет. Робы возят стирать в город. Трусы, майку? Неудобно. Чужая же фактически женщина. Достал из-под койки чемоданчик, открыл его. Там лежали шляпа, галстук, рубашка. Еще совсем чистые. Одевал только раз, когда ходил в контору к Скачкову. Вынул, покомкал, вытер ею запыленные голенища резиновых сапог.

–  Вот рубашка, - подал ей сверток. - Чистая вообще-то, но где-то прислонился...

–  И все? - словно разочаровалась женщина.

По металлической лестнице Алесич легко поднялся в люльку. Никогда еще он не чувствовал себя таким ловким и сильным. Ему казалось, что кто-то внимательно следит за ним. Хотелось быть лучше под тем взглядом. Оглянулся вокруг, замер в удивлении. Будто впервые увидел свою землю с такой высоты. Не однажды пролетал над ней на самолете. Летал еще на двукрылых, которые высоко не поднимались. Земля была как на ладони. Доводилось летать и высоко, видеть землю под ковром белых облаков. Видел землю каждый день и отсюда, из этой люльки. Видел ночью, побитую дрожащими каплями ночных огней, видел утром в туманах, видел днем при солнечном сиянии. Всякую видел. Но никогда она не была такой красивой, как сейчас. Перелески отливали багрецом. Далекие сосняки, особенно на западе, едва угадывались в туманной мгле. Сверкали на солнце, как полированные, ленты асфальтовых дорог. Поля отдыхали в ожидании зимы. Сквозь оголенные сады и палисадники за шоссе смотрели стеклами окон кирпичные домики под голубым шифером. Вокруг было так прозрачно, воздух был так чист и дышалось так свободно, что у Алесича слезы навернулись на глаза... От радости, что живет на такой земле. Сюда бы сейчас сына... Какое восхищение загорелось бы в его глазенках, будь он здесь. Выше третьего этажа он, кажется, и не поднимался. А что увидишь с того этажа в городе? Стены, крыши? Может быть, написать ему письмо, пусть приедет, для него здесь все будет интересно?..

Из грез к действительности его вернул голос мастера. Рослик крикнул, махнул рукой. Свечка пошла вверх. Тяжелый талер остановился перед самым носом, освободил трубу. Алесич ловко подхватил ее крюком, труба послушно прислонилась к стальной балке. Не успел Алесич налюбоваться красиво выгнутой свечкой, испятнанной глинистым раствором, как талер поднимал уже следующую, - видать, очень ловкий бурильщик стоял там, внизу. Эту Алесич перехватил крюком еще раньше, чем она освободилась полностью, и, не дав ей даже шевельнуться, тихо, без стука, прислонил к предыдущей. Алесич работал весело, с азартом. Будто играл с теми трубами. Снизу могло показаться, что трубы сами, как живые разумные существа, освободившись, становились охотно на свое место. Если же какая начинала капризничать, уклоняться, хотела броситься в другую сторону, он тут же, без особых усилий перехватывал ее. Ему было приятно ощущать характер такой своевольницы, ее тяжесть.

Когда подняли все свечки, Алесич не стал спускаться вниз, хотя и было время на передышку, стоял, смотрел, как буровики возятся у ротора, меняют долото. Начали опускать свечки. Теперь надо было крюком подтягивать трубы к талеру, быстро и точно, чтобы талер не висел перед носом в ожидании. Но и теперь, когда волей-неволей приходилось напрягаться, он делал все легко и проворно. Только когда последняя труба пошла вниз, почувствовал, как ноют от усталости руки и плечи. Ноги, когда он спускался по лестнице, предательски дрожали.

Рослик ждал его.

–  Ну и гвардеец, - засмеялся он, вглядываясь в Алесича. - Признаться, не ожидал я от тебя такой прыти. Даже не подозревал, что работой верхового можно залюбоваться. А ведь стоял и любовался. Поздравляю! - И он подал Алесичу руку.

–  Вы что, не знали, что алкаши умеют работать, - сказал Алесич, желая пошутить, но шутка прозвучала слишком серьезно.

–  Не можете забыть? - насупился мастер. - Если вам неприятно, извините... Как говорят, больше не буду.

Алесич смутился.

–  Шучу, Юрьевич, - с заметной теплинкой в голосе произнес он и пошел переодеваться.

Тяжело человеку одному в беде. Ему всегда хочется поделиться этой бедой с кем-нибудь. Не легче одному и в радости. Радость не в радость, если она на одного. В таких случаях человек еще больше чувствует себя одиноким, позабытым. В такие минуты очень хочется увидеть что-то похожее в глазах близкого тебе человека, ощутить, что он живет таким же чувством, как ты, сердцем понимает звон твоей души.

Алесич подождал, пока все не войдут в столовку. Ему хотелось зайти туда последним, чтобы никто не помешал ему задержаться у окошка, перекинуться двумя-тремя словами с Катей, встретить ее взгляд. Его еда стояла в окошке на подносе. Алесич нагнулся, заглянул на кухню. Кашлянул. Катя что-то мешала длинным ножом на сковороде. Она оглянулась, но его не заметила. Стоять и ждать было нечего. Он взял поднос с тарелками и пошел в свой угол. Сел спиной ко всем - сейчас он никого не хотел видеть, как не хотел, чтобы и его видели. Приподнято-радостное настроение сменилось вялым, угнетенным. Как будто кто погасил в его душе огонек, от которого светло было самому и который освещал все вокруг. Он пожалел, что не поехал в деревню, а остался на буровой. Дурак он, дурак. Еще рубашку отнес стирать...

–  Что вы такой мрачный? Может, невкусно? - послышался у самого уха заботливый и вместе с тем чуть насмешливый голос Кати.

Алесич вздрогнул от неожиданности.

–  Нет, нет, - ответил не своим голосом и почувствовал, как сердце вдруг замерло, остановилось.

Наверное, он выглядел в эти минуты смешным. Во всяком случае, женщине он казался смешным. Иначе чем объяснить, что, стоя рядом, она вдруг весело рассмеялась.

–  Вот ваша рубашка... - Положила перед ним на стол бумажный сверток. Потом отнесла посуду, вернулась, ногой пододвинула поближе табуретку от соседнего столика, присела.

–  Сегодня вечером зайди... А? Посидим, поговорим. Теперь вечера длинные, здесь без людей волком завоешь... Только смотри, чтобы мастер не заметил.

Алесич сидел как оглушенный. О таком он и не мечтал.

–  Если тебе не интересно, то... - Она поняла его молчание по-своему.

–  Нет, нет, - горячо запротестовал Алесич. - Я что? Я, как говорится, всегда того... Сам думал, как бы нам встретиться, поговорить... Да все боялся.

–  Под самым небом работает, а на земле боится, - улыбнулась она. И этой улыбкой так много сказала, что Алесичу вдруг захотелось припасть к ее руке, расплакаться: с таким сочувствием, с такой лаской и добротой в глазах на него, кажется, никто и никогда не смотрел. Даже Вера в лучшие времена их жизни.