Чтение онлайн

–  Здесь есть кто-нибудь? - спросил, нетерпеливо.

Из-за тяжелой зеленой ширмы, которая закрывала заднюю стену зала, выплыла вялая женщина в голубом платьице и голубом кокошнике на русой голове. Она посмотрела на Скачкова туманными глазами и улыбнулась малиновыми губками:

–  Я вас слушаю... - Потом достала из кармашка небольшой блокнотик, взяла маленькую беленькую ручку, висевшую на длинной золотой цепочке, приготовилась записывать.

–  Бутылочку пива. А если из холодильнике, то и две.

–  Пива нет. Не завезли, - медовым голоском пропела официантка.

–  Тогда минералки.

–  Тоже не завезли.

–  Стакан холодной воды, - заволновался Скачков.

–  Мы, дорогой товарищ, берем заказы только на то, что в меню.

–  А что у вас в меню?

–  Все. Смотрите, - официантка положила перед ним узкий длинненький буклетик с голубыми волнами и голубыми чайками на первой странице, улыбнулась полнокровными губками, медленно поплыла за зеленую ширму.

"Научились вежливостью прикрывать хамство", - проворчал Скачков и не стал даже смотреть меню, вышел.

Скачков где-то читал, что самое лучшее средство от скверного настроения - быстрая ходьба. Усиливается обмен веществ, лучше, бодрее работает сердце, светлеет в голове. Он шел по тротуару, еще не зная, куда спешит. На автобусной остановке стоял автомат с газировкой. Сунул в щель копейку, в стакан хлынула пенистая вода. Она была невкусная. Теплая, кисловатая и, казалось, пахла бензином. Он и не допил стакан, вылил и бросился к автобусу, который как раз остановился.

Вернуться домой? Снова спорить с женой? Нет, домой возвращаться рановато. Хоть до вечера надо где-то прошляться.

На автовокзале вылез из автобуса. Хотел заглянуть в буфет - там всегда было свежее пиво... И тут объявили посадку на автобус, который шел через его деревню. "А почему бы не съездить к матери? - подумал Скачков. - Давно не был. Последний раз заезжал к ней вместе с Дорошевичем. Когда это было?.." Вот он сейчас поедет и пробудет там несколько дней. Взял билет, по телефону-автомату позвонил жене. Пусть знает, где он.

–  Слушай, я еду в деревню на несколько дней, - сказал таким тоном, как будто предъявлял ей ультиматум.

–  Что-о? - рассмеялась.

"Вышибла из колеи, а теперь веселится", - с неприязнью подумал Скачков, а вслух проговорил с усмешкой:

–  Как что? Наниматься в пастухи.

–  Не до шуточек... - Теперь в голосе слезы.

"Ага, допекло, - обрадовался Скачков. - Подумай обо всем в одиночестве, оно полезно..."

–  Я не шучу, - сказал он и повесил трубку.

Автобус был почти совсем пустой. Скачков примостился на переднем сиденье, за кабиной водителя, сидел, понурившись, смотрел в окно и ничего не видел: думал о своем.

Что же случилось? Что вдруг выбило его из той колеи, по которой он так уверенно начал двигаться и, казалось, будет двигаться без конца? Почему у него такое настроение, будто он неожиданно очутился перед глухой стеной и заметался в растерянности, ничего не понимая.

Действительно, что случилось?

Его не уволили. Уволить не уволили, но... Выставили на собрании как последнего дурака. Будто он, Скачков, не работал, а только то и делал, что вредил промыслу. И главное - все слушали и верили. И никто его не защитил... Может, в словах Котянка была правда? Почему он, Скачков, считает, что все делал наилучшим образом? Не ошибался? Может, он и правда надутый карьерист, как сказала о нем жена? Задели его самолюбие и уже - трагедия. Только маскировался? Маскировался перед людьми, маскировался перед самим собой. Выдавал себя за другого. Городил всякую чепуху о призвании, о настоящем деле в жизни, болтал, что ему хочется работать поближе к родным местам. А может, им двигало только его оскорбленное самолюбие? А как же! Его давно задержали на служебной лестнице. Засиделся. Пусть засиделся, и не на маленькой должности, однако человек быстро привыкает к любой должности, и тогда ему хочется большего. Хотелось большего и ему, Скачкову. А то большее каждый раз кто-то перехватывал. В конце концов не выдержал и пошел в самые низы, мол, там живая работа, а не бумажный шум. Все кончилось тем, что дали щелчка, при всех раздели... Он, обиженный, задрожал от злости, только не на себя, а на всех, на весь мир... Если ты действительно не карьерист, если ты не страдаешь отвратительной фанаберией, то чего суетишься, не находишь себе места? Радуйся, что имеешь возможность работать в самых низах, о чем не раз говорил сам... Если быть последовательным, если быть верным своим же словам, надо оставаться здесь и не срывать с места жену - пусть работает, раз нашла себя. Может, она здесь почувствовала себя счастливой? Может, ради нее, ради ее счастья и стоит остаться? И не только ради этого. А чтобы сохранить все лучшее, что в нем есть. Чтобы бороться за лучшее в других. Но рассуждать легче, чем сделать! Он почувствовал, что у него не хватит сил остаться, не хватит сил сделать так, как подсказывает разум. Что-то в душе протестует. Точно вдруг раздвоился. Будто в нем живут два человека и вот сейчас схватились - кто кого... А может, он устал? И все светлое и мрачное, разумное и глупое перемешалось, как перемешиваются белок и желток в яйце-болтуне? Вот и едет, бежит и сам не знает куда...

Деревья перед хатами позеленели, и вся деревенская улица от этого помолодела, повеселела, не казалась такой унылой, как осенью, когда он приезжал сюда с Дорошевичем. Вишни и груши оделись в белую кипень, будто окутались легким прозрачным тюлем. Розовым туманом дымились яблоневые сады вот-вот зацветут...

Мать сидела у ворот на лавочке. Перед ней стояло ведро до половины с водой. Хотя день был теплый, на плечи она набросила ватник, а голову повязала теплым платком.

Скачков поздоровался, взял ведро, напился через край. Вода была холодная, даже внутри все застыло, и какая-то пресная.

–  Лучше бы простокваши какой...

–  Напьюсь, мама, еще и простокваши, - он присел рядом. - Ну, как ты здесь?

–  Вот по воду ходила. Много не донесу, полведерка налила, принесла, села и сижу. В хате пусто, во дворе пусто, не хочется и заходить. Раньше хоть за коровой смотрела, а теперь погнали ее на луг, вернется только под вечер. - И поинтересовалась, глядя на сына: - А что без Аллы? Привез бы, давно же не была.

–  Приехал посмотреть, как сады цветут, - сказал, будто и не расслышав вопрос о жене. - Подумал, что давно не видел. Последний раз видел, когда еще в десятом классе был. С того времени весной ни разу не довелось побывать дома. Думаю, съезжу, побуду несколько дней. Вот и приехал.

–  Прошлой весной наш сад цвел. Весь белый стоял. Сучьев не было видно. Отцветал, так в межах и под забором как снега насыпано. Нынче не будет цвести. Разве что одна яблоня. Но у людей будут цвести. У некоторых каждый год цветут. А у нас через год. Как-то сразу пошло так. Один год пусто, другой густо. Ой, что же это мы сидим? Пойдем в хату.

–  Иди, а я воды принесу. - Скачков взял ведро, вылил воду, что была в нем, в палисадник под тополь, зашагал к колодцу.

Ховра принесла кринку молока, положила на стол ломоть зачерствелого хлеба - за хлебом ходила в магазин раз в неделю.

–  Перекуси пока, потом бульбочки сварю, - сказала она и уселась у печки чистить картошку. Чистила и поглядывала на сына, который ел, казалось, без всякой охоты.

–  Может, у тебя что не так, Валера? - спросила. - Гляжу я на тебя, будто кто душу вынул. Может, с Аллой не поладили?

–  Да нет, мама. Все хорошо. Я же говорю, приехал посмотреть, как цветут сады.

–  Я подумала, может, из-за того пожара что... Отсюда виден был. Как туча черная, стоял над лесом. Я так испереживалась, так испереживалась, чего только не передумала...

–  У нефтяников, мама, такое бывает. Стихия.

–  Стихия ж... Это же надо, Параске так не повезло. Сколько натерпелась она, никто же не знает. Только трохи наладилось, и на тебе.

–  Подошел к ней на похоронах, посочувствовать хотел, а она и головы не подняла. Не узнала. Плакала все. Надо бы зайти к ней, может, помочь чем...

–  Ой сын, ничего ей не надо. Она же совсем... Встретили ее бабы, когда вернулась с похорон, она им и давай рассказывать, мол, не правда, что сын помер, это все придумали. И веселая такая, смеется. Сначала и поверили ей. Потом только догадались... А вечером прибежала в магазин, кричит, чтобы не прятали от нее сына, Ивана, что она все равно его найдет и покажет ему, где орехи растут. Насажал, кричит, одного лука да чеснока, чтобы горько было, а сам убежал за водкой. Бегает вокруг магазина, под крыльцо заглядывает, на склад ворвалась, в мешках шарила. Искала, пока бабы не сказали, что сын ее поехал в Гомель. Поверила. Успокоилась. Будто и наваждение прошло. Заплакала и пошла домой. Не дай бог такого... - Ховра помыла картошку, залила ее чистой водой, поставила чугун на шесток, достала из-под печи "козу": - На "козе" быстрее сварится... - И вышла за дровами.