Чтение онлайн

И таки вламывали, да. Кристаллическая сварка, макраме из атомов. И комплексные завтраки в полиэтиленовых судочках, не выходя из лабораторий. Передайте имбирь, пожалуйста. Если вас не затруднит.

Свободное время? Да, такое тоже случалось. И все-таки обитатели шарашки медленно сходили с ума…

Семенов-Рубинштейн, профессор, вырастивший АК-704 с подствольным гранатометом на базе почв соснового бора восточно-украинского типа, был первым. Вклад профессора в мировую науку оценили квартальной премией. Это событие конечно же стоило отметить, славно гульнув с коллегами. В общем, сакэ было выпито более чем достаточно.

О нарушении внутреннего распорядка тотчас сообщили совету кураторов. Вояки с интересом изучили избранные художества яйцеголовых и махнули лапками: нехай детишки побалуют, им нужна разрядка – работают в атмосфере постоянного стресса и мозгового штурма. Короче, не мешайте, пусть расслабятся.

Не мешайте – и ладно. Охрана бездельничала с чувством выполненного долга: пивко хлебала и в маджонг на щелбаны сражалась. А потом…

Неожиданно трезвый Семенов-Рубинштейн, тощий, в старомодных очках, запер изнутри шлюз лаборатории, переоборудованной в банкетный зал, и сменил код доступа. У грядок боеприпасов пару минут он провел, любуясь делом всей своей жизни. Рассмеявшись, сорвал с нижнего яруса всходов самый спелый двухсотзарядный магазин. И еще два сунул во внутренний карман халата. Затем отправился к автоматным грядкам. Собственно, грядками называть их не совсем верно. Это паутина серебряной проволоки и оптоволокна, пластиковая стружка и стальные опилки, минеральные добавки и гранулированный куриный помет. Много кремния. Много меди и титана. Рассада ударно-спусковых механизмов. Легированные подкормки. Лепестки пламегасителей, почки глушителей и прицелов. Стебли прикладов и пистолетных рукояток. Наросты газовых поршней. Корешки шомполов, пестики штыков… И все это живое, настоящее и смертельно опасное. Каждая кристаллосистема – самостоятельный организм, развивающийся до тех пор, пока не возникнет природная – естественная! – потребность оплодотвориться и продолжить себя. А репродуктивная функция возможна лишь при симбиозе всех составляющих АК-704. В итоге механизмы стыкуются, образуя половозрелое огнестрельное оружие. А семя – это пули.

Семенов-Рубинштейн кусачками отделил от грядки черный, блестящий смазкой АК-704.

Клацнула защелка приемника магазина, спусковой крючок освободил курок, ударник – и выстрел. Пороховые газы, поршень, рама… Затвор, патронник и канал ствола… Цикл. Пули-семена. Огонь на поражение, крики, стоны. Третий магазин нужен, чтобы добить раненых коллег одиночными.

Профессор расстрелял всех своих гостей. Славно отметил премию, праздник удался. Пятнадцать человек в минус.

Подствольник тоже пригодился: испытательные стенды разорвало в куски, начался пожар…

Сгорело все: результаты экспериментов, не имеющих аналогов в мире, – терабайты инфы по методике ускоренного роста автоматического оружия, возможные патогенные отклонения и борьба с ними, поломки, отказы АК-704 и способы их устранения в полевой обстановке с помощью корешковой системы регенерации…

После того случая «гайки» немного ослабили: начальникам отделов разрешили увольнительные в город.

Макс мотнул головой.

Что это было? Это его воспоминания? Какие еще грядки, диверсанты и Технопарк? У Макса что, была личная секретарша?

Вопросов много, а ответов нет.

Толстяк Касиус – для друзей Касси – смотрел ему в глаза и улыбался.

Лисьи шкурки, сшитые тонкой проволокой, греют бока и прячут спину от сырого холода. Укрыться бы с головой, спрятаться от утренней ядовитой росы, но Соколу до боли в груди надоело бояться, он наслаждается своим бесстрашием, таким глупым, таким безумным.

До утра еще далеко, луна и звезды, где-то рядом воют волки. А Стасу все равно, он – почти голый! – валяется под открытым небом. Его одежда – татуировки и ожерелье из медвежьих клыков. Стаса не страшат смертельные ливни и тигры-людоеды, его больше не заботят Обожженные Бедра, не волнует судьба Лизы, он простил негодяя-разлучника, ему уже не хочется домой, к маме. Вот только Отшельник… Старый Сокол то и дело возвращается мыслями в убежище одноногого старца, что-то не дает ему покоя, что-то случилось во время их последнего разговора. Вот только что? Хвостом енота шевелится мыслишка, вот-вот, сейчас схватишь, а никак!

При чем здесь Отшельник, а? Ну при чем?!

Забыть. Забыть всё. Просто валяться вот так, смотреть вверх, потому что Соколу хорошо – так хорошо, как не было никогда еще.

Ха-арра-ашшшо-о-о!!!

И не надо лучше.

Ведь она рядом.

ОНА!!!

Когда она рядом, звезды такие яркие, что можно ослепнуть.

Сила распирает тело Стаса, оно искрится, как тысяча тысяч светлячков, как угли сотен отгоревших костров. И грохот в ушах. Это что, тамтамы врагов, гром небесный, бубен шамана? Стасу тесно в себе, кожа и кости мешают ему размазаться по междутропью тонким слоем подогретого на солнце солидола. Через край себя без остатка лей, выплескивай! Всего себя! Ты – твердый, ты – горячая сталь, ты – движение разбухших мышц. Без остановки: вперед-назад, вперед-назад, привет и прощай, вот он я, и нет меня…

Ритм, ритм, ритм!

И вздохи, хрипы и стоны.

– Тебя как зовут? А, милок?

– Стас. Меня. Старый Сокол. А тебя?

– Ста-а-ас… – Девица-красавица, мать волчьей стаи, катает его имя вдоль языка, деснами гладит: – Ста-ас! Со-о-око-ол!..

– А тебя?

– Баба Яга, костяная нога! – Смех у нее молодой, задорный. И всхлипывает так, что непонятно, хорошо ей или плохо. Может, больно где прижал или, наоборот, не дотянул, глубже надо было?

– А серьезно? – Удар, до упора, насквозь, и резко, и еще, и звезды взрываются, а Луна, ломая верхушки кедров, опускается круглым ликом меж коленок, закинутых на широкие плечи. Стас ложится на гибкое тело, громко дышит, отдыхает, чтобы потом опять до упора и насквозь.

Из-под него, игриво:

– У-у, ты какой серьезный. Спи. Или еще разок бабушку поборешь? На лопатки бабушку, а? И сверху, и подольше? – Смех у нее заразительный, не обидный.

– Холодно, – говорит Стас, хотя ему совсем не холодно.

– Так давай, милок, погреемся вместе, обнимемся.

И вновь грохот в ушах.

И вновь ее смех.

Подкинуть бы веток в костер, да зачем? Небо-то уже сереет. Вот и ночи конец, и взгляды, встречаясь, испуганно разбегаются.

У Старого Сокола как пелена с глаза упала. Одеваясь, он искоса поглядывал на хозяйку трамвая. Она… она же старуха, ей лет-то сколько?! Она старше матери Сокола, намного старше. Когда она повернулась к нему спиной, он увидел узор на ее накидке: священную паутину, знак Грома и Человека-Паука, Четырех Ветров, Земли и Неба. Паутина – оберег серьезный, тяжелый. Не каждый сумеет такой Знак на спине унести. Старуха вот сумела. Да, старуха! И никакая она не девица-красавица!

Сильная очень? Ну-ну…

Грубое платье из оленьей кожи болталось на ремне, перехватившем левое плечо, усеянное коричневыми пятнышками, словно междутропье – минами. Правая рука до локтя скрыта зашнурованным рукавом. Левая обнажена и помечена пятью красными полосками по количеству подвигов-ку супруга.

Пять подвигов… Знатный воин почтил своим вниманием эту женщину, когда-то молодую и красивую. Очень давно это было, очень. Много лет минуло с тех пор, как между ног ее пролилась первая кровь, и расплела дева косы, и, искупавшись в проточной воде, четыре дня она не ела вареного мяса.

Старуха обернулась к Стасу, звякнули пришитые к юбке зубы лося:

– Пить будешь?

– Спирт? Нет, спасибо.

Зашелестели крашеные початки кукурузы, пришитые к платью.

– А может, все-таки?..

– Нет. – Стас непреклонен. – Нет. Расскажи мне. Всё расскажи. Ты обещала!..

Междутропье. Ребра заброшенных домов вдоль сгнившей грудины улицы. Одинокий, увитый плющом светофор. Двое сидели у огня, закутавшись в шкуры. Он – воин така. Она – женщина в возрасте. Ветерок трогал ее седые пряди, утренний свет высекал глубокие морщины на только что гладком лице, заставлял кожу обвисать складками на шее. Но Старому Соколу не казалось это отвратительным. Вовсе нет! Хозяйка трамвая, она… привлекательна. Все-таки ночь вместе, и взрывы, и взбесившиеся звезды…