Чтение онлайн

– Возможно. И тем не менее он несчастный человек. Он осажден со всех сторон. Его сын хочет убить его, и не намерен отступать от своего. Если Кимболл признается в этом даже самому себе, он – конченный человек, и он это знает. Его сын, а с его помощью и будущие наследники рода Кимболлов – это все, ради чего он живет. Он не может признаться в этом и, видимо, не сделает этого. Но если он не признается, более того, не предпримет ничего, он обречен, ибо вскоре умрет и, возможно, страшной смертью. Эту дилемму ему не решить, она слишком сложна и отягощена обстоятельствами. Он нуждается в помощи, но не осмеливается просить о ней. Причина тому та же, что и у всех смертных, – вопреки всему он надеется. Надеется, что, не признавшись, может позволить себе уповать на «если». Ведь его сын уже пытался убить его и по чистой случайности убил Барстоу. Может, сын поймет, что это не простая случайность, а знак свыше. Может, его еще можно переубедить, он готов поговорить с ним как мужчина с мужчиной, и тогда сын все поймет, пойдет на разумную сделку с судьбой и подарит отцу жизнь взамен той, которую так нечаянно отнял у другого. Тогда Кимболлу удастся дожить до того дня, когда он сможет покачать внука на коленях. А пока состоится эта сделка, самая значительная из всех его сделок, Кимболл-старший будет в постоянной опасности. Это может напугать любого, даже того, кто моложе и честнее его. Но он не просит помощи, ибо, попросив, выдаст сына, подвергнет его опасности еще большей, чем та, которая грозит ему самому. Великолепная дилемма. Я редко сталкивался с такой, чтобы так беспощадно наставила на жертву все свои рога. Это так обескуражило Кимболла, что он совершил то, что редко когда совершал, – он вел себя, как дурак. Он выдал своего сына и, однако, не обезопасил самого себя. Он не скрыл того, что пряталось за его страхом, а сам страх отрицал.

Вульф остановился. Он откинулся на спинку кресла, опустил подбородок на грудь и сцепил пальцы на животе.

– Ладно, – сказал я. – С Кимболлом ясно, теперь как насчет Мануэля. Я говорил вам, что он действует мне на нервы. Ну это неважно, но не напечатать ли мне список всех улик, которые свидетельствуют, что он убил Барстоу?

– Проклятье, – вздохнул Вульф. – Я знаю, что картину для прочности надо покрыть лаком. Но банка пуста, Арчи. Вернее, она исчезла. У меня ничего нет.

Я понимающе кивнул.

– Могу я внести предложение? Рядом с Плезентвилем в Армонке имеется аэродром. Что если съездить туда и порасспросить?

– Можно. Но я сомневаюсь, что он пользовался открытыми аэродромами. Он предпочитает осторожность. Прежде чем ты туда отправишься, попробуем вот что. Записывай.

– Много?

– Нет, всего несколько слов.

Я взял блокнот и карандаш.

Вульф стал диктовать «Каждого, видевшего меня и мой самолет на лугу в понедельник, пятого июня, во второй половине дня, прошу отозваться. Заключил пари, выигрыш пополам».

– Здорово, – воскликнул я. – Но он мог сесть и на поле для гольфа.

– Слишком людное место, – возразил Вульф, – и неизбежно кто-нибудь возразил бы против этого. Пусть будет луг. Должно быть конкретное место. Нет, не по телефону. По дороге завезешь в редакцию «Таймса». И четко договорись, чтобы все ответы направлялись нам. Да, можно и в другие утренние или вечерние газеты, на тех же условиях, Мануэль Кимболл – человек достаточно хитроумный и стоит того, чтобы мы приняли меры предосторожности. Если он увидит объявление, он постарается сам получить все ответы.

Я встал.

– Ладно. Я пошел.

– Подожди. Уайт-Плейнс будет до Армонка или после?

– До.

– Тогда зайдешь к Андерсону. Расскажешь ему обо всем, кроме Карло Маффеи и Аргентины. Сделай ему такой подарок, это будет красивый жест. Также скажи, что Кимболл-старший находится в опасности и нуждается в охране. Кимболл, разумеется, будет это отрицать, и все меры предосторожности окажутся напрасными. И все же когда кто-то вмешивается в дела, замышляемые преступником, как это делаем мы с тобой, есть обязанности, которыми не следует пренебрегать.

Сам прекрасно зная все это, я тем не менее высказался.

– Давать Андерсону информацию это все равно, что давать чаевые контролеру в метро.

– Я думаю, недалек тот час, – заметил Вульф, – когда мы представим ему счет.

Поскольку я заехал в редакции нескольких газет, чтобы поместить наше объявление, а загородное шоссе в летнее время, да еще в конце недели (была пятница), порядком перегружено, я добрался до Уайт-Плейнс лишь к четырем пополудни. Я решил не предупреждать Андерсона и Дервина о своем приезде – мой путь на Армонк все равно лежал через Уайт-Плейнс.

Но оба оказались на месте. При моем появлении девушка-секретарь улыбнулась, что меня обрадовало, ибо если тебя забывают, то это значит, ты теряешь свою неповторимость. Не спросив ни моего имени, ни к кому я, она соединилась с кем-то по коммутатору.

– Похоже на возвращение блудного сына в отчий дом, не так ли? – пошутил я.

– Скорее, на заклание тельца, – не задумываясь, ответила она.

После секундного ее разговора с кем-то, почти сразу же отворилась дверь кабинета прокурора, и вышел Дервин.

– Что вам угодно? – спросил он, сделав пару шагов мне навстречу.

Я осклабился.

– Горячие новости. Можете вызвать вашего друга Бена Кука, только поторопитесь.

Я не любитель конфронтации, поэтому тут же объяснил ему цель моего визита.

– Я должен сообщить мистеру Андерсону нечто очень нужное, а может, и вам, или вам всем вместе, как изволите.

Я так до сих пор и не узнал, чем занималась прокурорская команда в Уайт-Плейнс всю неделю после того, как было произведено вскрытие. Делались, правда, туманные намеки. Например, Андерсон поведал, что Корбетт побывал в Холландском университете. Может, они там что-то и нашли, вроде сплетен о том, что Барстоу оставлял какую-нибудь студентку на целый час после лекций или другие «жареные» факты. Но насколько я понял, это ни на йоту не приблизило их к тому, что чего-то стоило. Мне трудно было поверить, что Андерсон не знал даже о сумке с клюшками, подаренной Барстоу его женой ко дню рождения. От них же я узнал лишь одну стоящую новость – заключение Нью-йоркской лаборатории. Специалист, производивший анализы, совершенно определенно утверждая, что в крови убитого обнаружен змеиный яд. Это заставило Андерсона и Дервина забыть о клюшках и с интересом переключиться на мокассиновых змей. Мне стыдно в этом признаться, но и я был втянут в это и потратил вместе с ними на всякие догадки несколько не очень приятных часов. Однако вопрос об игле продолжал оставаться загадкой, хотя я видел куда более странные предметы, попадавшие в человеческий желудок в результате всяких случайностей. В окрестностях Вестчестера вполне могли водиться мокассиновые змеи, и почему бы одной из них не заползти на площадку для гольфа и не ужалить Барстоу. Было над чем поломать голову. О результатах анализов они пока в газеты не сообщали, да и мне рассказали об этом, лишь получив от меня свою долю информации. Так что обошлось на сей раз без особых потерь. Но даже если бы в гольф-клубе «Зеленые луга» все площадки для гольфа кишели змеями, все равно Андерсону и Дервину было трудно примириться с тем фактом, что Ниро Вульф смог так точно предугадать результаты вскрытия.

Когда Дервин ввел меня в кабинет Андерсона, тот был не один. У него сидел посетитель, с виду не очень похожий на сыщика, скорее, адвокат. Я сел на стул и положил панаму на колени.

– С чем пожаловали? – нелюбезно осведомился Андерсон.

Мне этот человек был решительно неприятен, как и разговор с ним. Все в нем меня отталкивало своей грубостью и примитивностью – лицо, манеры. Лучшим видом общения с ним было бы дать ему в нос. Вот Дервин – другое дело. Конечно, я и к нему не питал особой симпатии, как, скажем, к любимому дядюшке, но он хотя бы понимал шутки.

– С информацией от Ниро Вульфа, – ответил я на вопрос. – Пожалуй, стоит застенографировать.

Тут, конечно, не обошлось без насмешек и грубости с его стороны, но я решил все стерпеть ради дела и держал себя в руках. Что толку придумывать остроумные, разящие в лоб ответы, если я не могу воспользоваться самым убедительным из них. Наконец, когда он понял, что так мы с места не сдвинемся, он позвал стенографиста. Я начал. Я рассказал им о подарке на день рождения, о том, где теперь находится сумка с клюшками Барстоу и как она туда пропала, рассказал, почему и как Кимболл отдал Барстоу свою клюшку для первого удара. Я предложил им поинтересоваться клюшками Кимболла и узнать, где он их хранит, а также теми, кто мог иметь к ним доступ. Хотя я зная, что это ничего не даст, потому что у Мануэля было множество других возможностей получить доступ к клюшкам отца, но все же я подкинул им эту мысль. Затем я передал прокурору просьбу Вульфа обеспечить безопасность Кимболла-старшего, и особо подчеркнул это. Я сказал, что, по мнению Вульфа, ответственность за безопасность граждан, чья жизнь под угрозой, полностью лежит на властях, которые для того и существуют. Он же, Ниро Вульф, не может отвечать ни перед самим собой, ни перед другими, если с мистером Е.Д. Кимболлом что-либо случится, а это может произойти в любую минуту.

Когда я закончил, Андерсон стал задавать мне вопросы. Я отвечал, но не на все. Это тянулось довольно долго, пока я наконец вежливо с улыбкой не сказал:

– Мистер Андерсон, кажется, вы пытаетесь меня перетянуть на свою сторону.

Он тоже был вежлив.

– И безуспешно, мистер Гудвин, – любезно ответил он. – Буду с вами откровенен. Когда вскрытие подтвердило догадку мистера Вульфа, я был уверен, что он знает, кто убийца. Когда же было объявлено о вознаграждении и оказалось, что он до сих пор его не получил, я понял, что он не знает, кто убил Барстоу. Нам известно все, что вы предпринимаете, и даже больше. Неясна лишь одна деталь – как Вульф пришел к своей догадке. Мне все же хотелось бы это знать, хотя я не считаю, что это так уж важно, поскольку он от этого не продвинулся вперед. И все же я готов выслушать вас. Со своей стороны, сам расскажу все, что мы знаем. Например, сегодня утром мы получили заключение из лаборатории: анализ показал наличие змеиного яда в крови Барстоу.