Чтение онлайн

Сердобольный носильщик подсказал Хатин ответы на первое задание. Оставалось только каким-то чудом определить, что именно и в какой склянке спрятано.

В глазах Арилоу отражался прекрасный сумеречный мир, в уголке рта жемчужинкой застыла капелька воды. Ждать чудес было неоткуда.

У кого просить помощи? На ум пришло только одно имя. Имя человека, почти столь же невидимого, как и сама Хатин.

На ум Хатин пришло одно – рыба-дальновид: единственный способ обмануть проверяющих. Встретить ее можно было лишь на большой глубине меж рифов вдоль Обманного Берега. Покрытая прекрасной радужной чешуей, эта рыбка сполна оправдывала свое имя – отведав ее плоти, человек на время обретал способность высвобождать свои чувства, почти как Скиталец.

Разумеется, мясо рыбы служило слабой подменой истинному дару, потому как Скитальцы-рыбоеды часто страдали от приступов головокружения и тошноты. А еще ходил слух про одного рыбоеда, которому приходилось всюду таскать с собой в ладанке камешек, в котором безвозвратно застрял его слух.

Дальновид известен еще и тем, что поймать его чрезвычайно трудно, так как невозможно застать врасплох. Ловить эту рыбу умели хитроплеты, но держали свое умение в строжайшем секрете. Много маленьких поселений не умирали с голоду лишь благодаря тому, что продавали драгоценную рыбу богатым гурманам из городов. Но в последнее время хитроплетам приходилось скрывать еще одну тайну – о том, что численность дальновида стремительно сокращалась.

Хатин знала только одного человека, который мог достать эту рыбу, и то, где он скрывается по ночам. С заходом солнца она отправилась на его поиски.

По ночам Хатин обычно посвящала час «игре с куклой». Родители, чьи дети были Скитальцами, часто оставляли у их гамаков зажженные свечи, чтобы привлечь или удержать внимание ребенка, особенно в лунные ночи – из страха, что разум Скитальца улетит вверх к луне и не найдет обратной дороги в тело. А еще родители играли с куклой: подвешивали плетеного человечка, от которого тянулась нить к какой-нибудь безделушке или блестящему осколку раковины. Родитель то и дело дергал за нить, подтягивая осколок к кукле. Это был старейший и вернейший способ напоминать юному Скитальцу о возвращении в тело.

Этот незатейливый обряд Хатин выполняла без особых ожиданий, но богобоязненно и терпеливо. Одно время ей частенько снился один и тот же сон: будто бы она отрывается от игры с куклой и видит, как Арилоу приходит в себя и лучезарно улыбается сестре. Однако теперь сон больше не повторялся.

Сегодня, впрочем, Хатин не стала выполнять эти бесплодные манипуляции, поскольку у нее имелись иные планы. Ночью на деревню опустился туман, а значит, никакой другой Скиталец – хотя бы и миледи Пейдж – не сумеет подглядеть, как Хатин покидает дом-пещеру.

В это время суток, да еще и при таких условиях видимости идти приходилось особенно осторожно, ведь можно было наступить на чайку. Никто об этом не говорил, но все знали, что именно исчезновение дальновида стало причиной этих несчастий с птицами. Когда-то чайки отведали морской звезды, съевшей останки рыбы-дальновида, и получили способность летать, даже когда с небольшого расстояния мало что можно было различить: все потому, что отныне они посылали вперед свое зрение. Бедные птицы, похоже, до сих пор считали это врожденным даром и когда опускался туман, частенько на лету врезались в скалы.

Чайки, попадавшиеся Хатин на пути, уже почти все оправились от удара и, озлобленные, с трудом ходили по песку. Но одна птица лежала, сложившись пополам, словно веер – у нее была сломана шейка. Голова, будто во сне, покоилась на гладкой пятнистой спинке. Хатин поняла это слишком поздно – только когда дотронулась в темноте до безжизненного тельца. Прикосновение к мягкому оперению птицы вызвало чувство, будто по руке поползли рыжие муравьи, и Хатин отпрянула.

Она никому не рассказывала об этом покалывании, всякий раз возникавшем перед лицом смерти. Вот Эйвен такой беды не знала: ловила себе птицу в силки и забивала рыбу с той же легкостью, с какой протыкала рубашку иголкой. Множество других дел, включая уход за сестрой, избавляли Хатин от подобных обязанностей, и никто, включая самых близких, не догадывался о ее слабости.

Наконец Хатин достигла Хвоста Скорпиона – трещины в скале, названной так за то, что верхний ее край загибался, подобно гигантскому жалу. Втиснувшись внутрь, Хатин заметила, что здесь царит полумрак. На полу, близ лампы, скрестив ноги, сидел мужчина. На коленях у него лежал поднос с инструментами, а в глазу поблескивало стеклышко.

– Дядюшка Ларш! – окликнула Хатин, хотя, строго говоря, он не приходился ей дядей, но таково было вежливое обращение к любому мужчине, который по возрасту был старше отца и младше деда. Его имя происходило от звука, с каким отступают, цепляясь за водоросли, волны. Хатин приблизилась с некоторым смущением, потому что в обычной жизни она с ним почти не общалась.

– Доктор Хатин! – Подобное обращение к девочке ее возраста было немного странным, и она слегка покраснела. На самом же деле, так обращались не только к лекарю, но и в иных случаях к незамужней женщине, которая играла важную роль в жизни племени, вроде того же врача, писца или Скитальца. – Я ожидал тебя.

Вынув из глаза стеклышко, Ларш уставился на Хатин. Всякий раз, когда он смотрел на что-то, находившееся в паре сантиметров его лица, он начинал чудовищно щуриться, словно пытался призвать на помощь оставшиеся силы зрения. Неудивительно, что он потихоньку слеп, ведь в пещеру, где он трудился, почти не проникал солнечный свет. Выглядел Ларш лет на пятьдесят, но Хатин всегда казалось, что он моложе. Его тронутые сединой волосы не утратили густоты. Наверное, если человека долгое время не замечают, цвет сам уходит из них, уступая место серости. Не исключено, что и сама Хатин годам к двадцати обзаведется сединой.

– Дядюшка Ларш, я… хочу… попросить кое о чем.

– Знаю. Тебе нужно мясо дальновида. Для завтрашней проверки. – Хатин вздрогнула, а Ларш мрачновато улыбнулся. – Не волнуйся, никто нас не услышит. Я всегда прихожу сюда, чтобы побыть в одиночестве. Никто понятия не имеет о том, чем я тут занимаюсь. Видишь ли, у меня, как и у тебя, доктор, есть дело, для которого свидетели не нужны. Мы ведь с тобой невидимки.

Хатин про себя согласилась с ним. Будучи самым одаренным ремесленником, Ларш, как и Хатин, был самым неприметным человеком во всей деревне. Нет, никто не отвергал его, не гнал и не питал к нему злобы. Его попросту не замечали.

Причина лежала прямо перед ним на подносе, наполовину скрытая под куском промасленной ткани и очень, очень похожая на рыбу-дальновида, которой не хватало нескольких чешуек. В щипцах Ларш держал крохотный и хрупкий овальный кусочек радужной раковины, отполированный до прозрачной тонкости. На глазах у Хатин Ларш кончиком кисти нанес на голый участок рыбьей кожи смолу и аккуратно приладил «чешуйку». Тот лег точно в масть с остальными. Подделка очень искусная – а иначе никак, ведь эту обычную рыбу собирались продать как дальновида.

– Говорить действительно можно? Но как же Скитальцы? Они ведь слетаются на свечи? – Хатин указала на фонарь.

– Вряд ли снаружи увидят. А если и заметят – мало какой Скиталец сюда сунется в это полное тайн и крови место. И мой тебе совет – не сидела бы ты там!

Хатин обернулась и заметила резьбу на каменной плите. Поначалу угловатые узоры казались бессмысленными, но она постепенно стала различать ногу, скрюченные пальцы, перекошенное лицо…

– Жертвоприношение, – пояснил Ларш. – Наши предки сбрасывали человека с алтаря на вершине скалы, так чтобы он переломал себе кости, а потом укладывали на том камне, точно в таком положении, какое изображает резьба. Видишь желобок в середине? По нему кровь стекала в землю, чтобы гора могла испить все до последней капли.