Чтение онлайн

„Спустя довольно долгое время, я окликнул его по имени, но ответа не получил. Я был слишком утомлен, чтобы рисковать схваткой. Так мы и остались каждый на своем месте. Думается мне, что раз или два я даже задремал. Когда рассвело, я понял, что он мертв, весь распух и побагровел. Мои три яйца и кости лежали посреди лодки вместе с бочонком воды, небольшим количеством кофе и бисквитами, завернутыми в лист «Головы Аргуса», а из-под трупа виднелась жестянка с метиловым спиртом. Весла не было, и ничего такого, что могло бы заменить его, за исключением разве жестянки; поэтому я решил пока попрежнему довериться течению. Осмотрев труп, я пришел к убеждению, что смерть последовала от укуса какого-нибудь ядовитого животного — змеи, скорпиона, а быть может, неизвестной мне стоножки. Я поспешил выкинуть его за борт.

«Напившись воды и съев несколько бисквитов, я огляделся. Полагаю, что, находясь так близко к поверхности моря, как было это со мною, и нельзя рассчитывать на большой кругозор; как бы там ни было, но ни Мадагаскара, ни другой какой земли на горизонте не было видно. В юго-западном направлении я заметил парус, но судно прошло стороною, так что корпус его так и не показался на горизонте. Вскоре солнце высоко поднялось над горизонтом и начало жечь меня. Боже! Я чувствовал, что мозги у меня вот-вот закипят. Попробовал было окунуть голову в море, но в эту минуту мне попалась на глаза „Голова Аргуса“; я лег на дно лодки и растянул над собою газету. Что за чудная вещь эти газеты! Никогда раньше не приходилось мне с таким наслаждением читать газету, как теперь. Полагаю, что не меньше, как раз 20 прочел я от доски до доски этот благословенный, старый номер „Аргуса“. Смола из лодки так и вытапливалась и стекала блестящими каплями.

„Меня несло 10 дней, — продолжал человек со шрамом. — Сказать-то это легко, не правда ли? Но каково пережить! Один день походил на другой. Только утром и вечером осмеливался я вылезать из своего убежища, чтобы окинуть взором горизонт — так адски было жарко. Только в течение первых трех жней я видел по временам паруса, но все они прошли далеко и не заметили меня. Раз ночью, это было уж на шестые сутки, какое-то большое судно прошло совсем близко, не дальше полумили от моей лодки; борты были открыты и все оно горело огнями и вообще казалось громадным светящимся ночным насекомым. На палубе гремела музыка. Поднявшись на ноги, я кричал, выл, стонал, но тщетно. На второй день я разбил одно из яиц Эпиорниса, осторожно расколупал скорлупу с одного конца и попробовал; к великому моему удовольствию, оно оказалось годным к употреблению. Был маленький привкус, но нельзя сказать, чтобы плохой, неприятный, скорее всего привкус этот напоминал утиные яйца. Сбоку желтка я заметил какое-то круглое пятно, в диаметре дюймов около шести, по которому шли кровяные жилки и какие-то белые пятнышки — узор, похожий, знаете, на лестницу. Это показалось мне странным, но тогда я еще не догадывался, в чем тут дело, а привередничать-то мне тоже не приходилось. Этого яйца мне хватило на три дня; конечно, я ел еще бисквиты и пил воду. Кроме того, я жевал кофе — весьма подкрепляющее средство! Второе яйцо я вскрыл приблизительно на восьмой день, и оно поразило меня. — Человек со шрамом перевел дух. — Да, — продолжал он, — яйцо было насижено.

„Невероятно, скажете вы, неправда ли? Я и сам то же думал, сидя перед яйцом. Ведь яйцо-то пролежало в той черной холодной грязи не меньше, как сотни три лет. Тем не менее ошибиться было невозможно. В яйце был ясно виден — как это? — зародыш, что ли? С большой головой, обозначившимся туловищем и сердцем, которое билось в будущей груди. Во всем остальном желтке тоже замечалось какое-то биение, передававшееся перепонкам, из которых одна охватывала желток, а другая находилась непосредственно под скорлупой яйца. Нет сомнений, я плыл на меленьком челноке посреди Индийского океана и… высиживал яйца одной из самых больших уже вымерших птиц. Если бы старый Даусон знал об этом! Ведь это стоит четырехгодового жалованья, а? А вы как думаете?

„Тем не менее, я съел эту драгоценную вещь всю до капли, пока течение не принесло меня к острову, и могу сказать — последние капли показались мне дьявольски невкусными. У меня оставалось последнее яйцо. Я смотрел на него против света, но скорлупа была так толста, что не было ни малейшей возможности рассмотреть, что там внутри делается. Правда, мне казалось, что я слышу сквозь скорлупу биение пульса, но ведь это могло быть и просто шумом в ушах, подобно тому, который слышится, когда приложишь ухо к раковине.

«Вскоре показался атол. Я заметил его на восходе, как-то внезапно, когда он был уже совсем близко. Меня несло прямо к нему, но в расстоянии около мили, не более, течение приняло другое направление и мне пришлось порядочно таки поработать, гребя изо всех сил тио руками, то осколками яичной скорлупы. Как бы то ни было, а, наконец, я достиг берега и вышел из лодки. Это был обыкновенный атол, миль около четырех в окружности, с нескольким деревьями, источником и внутренней лагуной, где кишела какая-то рыба. Первою моею заботою было перенести яйцо на берег и спрятать его в безопасном месте за чертою прилива так, чтобы солнце могло нагревать его; словом, я по возможности поставил его в самые благоприятные условия для развития зародыша. Затем я вытащил челнок на берег и пошел бродить по острову с целью ознакомления.

Замечательная, право, вещь, как скучны и непривлекательны эти атоллы. Как только я нашел источник, прогулка моя потеряла всякий интерес. Будучи еще мальчиком, я воображал, что нет ничего интереснее, как попасть в положение Робинзона Крузо, но, к сожалению, мой остров был мало чем интереснее любой книги проповедей. Некоторое время я ходил по нем, разыскивая чего-нибудь съедобного и размышляя о своем положении; но смею вас уверить, что не прошло и дня, как я соскучился чуть не до смерти. Должно согласиться, что еще счастье мне благоприятствовало, так как погода изменилась в самый день моего прибытия на остров. С севера налетел ураган, сопровождаемый грозою, и принялся трепать мой несчастный островок; всю ночь лил ужасный дождь и завывал ветер. Вы понимаете, что немного потребовалось бы, чтобы перевернуть в океане такую лодку, как моя.

„Я спал уже под лодкой, и первое, что я помню — это был какой-то барабанящий звук, как будто тысячи камешков стучат в мою лодку; затем я почувствовал, что через меня льется поток холодной воды. К счастью еще, что яйцо было спрятано в песке довольно далеко от берега. Мне снилось, будто я нахожусь в Антананариве; приподнявшись, я начал звать Интоши, чтобы спросить, что это за дьявольщина такая, и даже шарил около себя рукою в поисках за стулом, где у меня всегда на ночь кладутся спички. Конечно, я скоро пришел в себя и понял, где нахожусь. Волны сверкали от фосфоресценции и вздымались предо мною, как будто желая поглотить меня; все остальное было погружено в такой мрак, как будто на весь мир был накинут громадный черный колпак. Ветер отчаянно завывал. Тучи, казалось, хотят сесть на самую вашу голову, и дождь лил, как будто в небе образовалась дыра, и вода собирается затопить всю землю. Внезапно предо мною поднялся гигантский вал, шипя и извиваясь подобно разъяренной змее — насилу я убежал от него. Но сейчас же я вспомнил о челноке и бросился назад, как только вал разбился и вода стала отступать, но челнока уже не было. Тогда я пошел посмотреть, что делается с яйцом; оказалось, что оно лежит в полной сохранности там, куда не могла достигнуть даже самая большая волна. Всю остальную часть ночи я так и просидел, прижавшись к этому яйцу, как к товарищу. Боже, что это была за ночь!

„Буря кончилась еще до рассвета. Когда взошло солнце, на небе не оставалось ни клочка туч, а весь берег был усыпан обломками и досками — все, что осталось от моей несчастной лодки. Однако же, несчастье это дало мне, по крайней мере, какую-нибудь работу; пользуясь тем, что волны не все еще раздробили в щепу, я выбрал несколько обломков побольше и устроил что-то вроде навеса, могущего предохранить от непогоды. И в этот именно день из яйца выклюнулся цыпленок.

„Он выклюнулся, сэр, в то время, когда голова моя лежала на яйце, как на подушке во время сна. Услышав писк и почувствовав какую-то возню, я проснулся и, приподнявшись, увидел, что кончик яйца пробит и из дырочки выглядывает какая-то странная бурого цвета голова с глазами, уставившимися на меня. О, Боже, — воскликнул я, — что же, милости просим! Последовало еще одно усилие, и вот он появился на свет.

«Это было премилое маленькое создание ростом с небольшую курицу и очень похожее на всех других птенцов, только крупнее. Перья у него были грязно-бурого цвета и первое время даже и не были похожи на перья, а скорее на какие-то пушистые волосы. Я просто не в состоянии объяснить вам, с каким восхищением я глядел на него. Теперь у меня был товарищ. Он посмотрел на меня, моргнул глазом, как курица, пискнул и тотчас же принялся клевать, как будто родиться на 300 лет позднее, чем следовало, для него было делом весьма обычным. „Рад вас видеть, м-р Пятница!“ — сказал я. — Дело в том, что как только я еще в лодке заметил, что яйцо насижено, то сейчас же решил, что если из него выведется цыпленок, то будет назван Пятницей. Сначала меня тревожил вопрос о его корме и для пробы я дал ему кусок сырой рыбы-попугая. Проглотив, он открыл клюв, как бы требуя еще. Я очень обрадовался, так как в противном случае мне ничего другого не оставалось бы, как съесть его.

„Вы удивились бы, если бы увидели, что за интересная птичка вышла из этого цыпленка. С самого начала она привыкла ходить за мной, как собачонка. Когда я ловил рыбу в лагуне, она стояла, как бы в ожидании и за то всякий раз получала свою долю добычи. А как она была умна! На морском берегу валялась всегда масса каких-то зеленоватых, бородавчатых морских животных, что-то вроде пикулей; вот раз мой Эпиорнис и попробовал этой гадости; так насилу он оправился. После этого он даже и смотреть на них не хотел.