Остров Фереор
Шрифт:
«Итак, это очень просто! На берегу, вокруг бухточки, вы расставляете в ряд штук двадцать откупоренных бочек, прикрытых брезентом, и если появится какое-нибудь судно, вы раскрываете их и поджигаете. В одну минуту вся бухточка наполнится белым дымом, который великолепно симулирует, до запаха включительно, вулканическое извержение. Скрытая таким образом разработка не будет обнаружена, а чтобы отбить у такого судна охоту подойти ближе, ничто вам не мешает взорвать на берегу несколько гильз. Держу пари на бутылку Кюрасао, по возвращении в Париж, что любой капитан удерет полным ходом, опасаясь, чтобы вулканическая бомба не попала в трубу или чтобы дно океана не поднялось под ним и не высадило его на скалу, подобную этой!
Это предложение было принято с энтузиазмом, и, благодаря изобретательности Лефебура, мы были более спокойны как за отъезжающих, так и за остающихся, когда на следующий день, 18-го числа, около двенадцати часов дня «Эребус II» снял причалы и вышел из бухточки.
На суше, одержимые золотой лихорадкой матросы даже не приостановили своей работы, чтобы присутствовать при нашем отъезде, и грохот вагонеток, ссыпавших теперь свой золотой груз в кучи, расположенные на берегу бухточки, доносился до нас, как отдаленное эхо, постепенно заглушаемое стуком наших машин.
Стоя на набережной, группа наших товарищей махала платками; они оставались видимы несколько минут, но вскоре слились со снежным конусом и черными утесами за частой сеткой падающего снега.
Танцуя и перекатываясь по широким волнам Атлантики, «Эребус II» со своей максимальной скоростью 18 узлов в час, шел на юго-запад, мчался прямо в Шербург.
VIII. ДОЧЬ И ОТЕЦ.
Отель «Кларидж». Комнаты профессора Ганса Кобулер и его дочери. Третий этаж, окна на авеню.
Фредерика-Эльза одна в конторе-гостиной. Ей нехватает мрачного света, проникающего сквозь тонкий рисунок тюлевых занавесок, изображающий летящих уток, она только что зажгла электрическую лампочку под бирюзовым фарфоровым абажуром, освещающую американскую конторку, за которой она работает. Обрамленный белокурыми локонами лоб с вертикальной морщинкой и синие глаза с черными ресницами и бровями изобличает силу интеллекта и некоторую нерешительность характера.
В настоящую минуту проявляется полностью лишь первая черта, потому что юная кандидатка математических наук разжимает покрытые тонким слоем кармина губы. Эта гримаска выражает презрение к нетрудной ее работе, которую с тем же успехом выполнил бы самый рядовой работник по шифру, раз ключ был найден.
Этот ключ, с которым она справляется ежеминутно, в маленькой книжечке красного сафьяна, нечто вроде рукописного лексикона, и, после каждой перевернутой страницы, ее стило [21] записывает лишнее французское слово меж строчек бумаги, испещренной короткими непонятными словами, не относящимися ни к какому языку, но, в которых посвященный узнает условный «шифр» секретных телеграмм.
Наконец она, отложив книжечку и стило, перечитывает в межстрочии документа «свой перевод начисто»:
21
Вечное перо.
«Эребус II… Эребус II… Положение серьезное. Не можем ждать обещанных контр-миноносца и транспорта. Капитан, офицеры, доктор возвращаются с судном. Дадут отчет о моей миссии через шесть, семь дней. Пока подтверждаю срочность передачи самый короткий срок острова N в ведение Франции даже ценой больших жертв.
Де-Сильфраж».
Расшифровщица криптограммы поднимает глаза к часикам, которые протягивает ей бронзовая нимфа: 18 сентября, 15 часов. Вертикальная складка на лбу расправляется, она улыбается с нежной и тревожной меланхолией, вытаскивает из сумки, лежащий на конторке, кошелечек и, вынув из него журнальную вырезку, расправляет ее: это снимок «Эребуса II», сделанный в Марселе представителем «Эксцельсиора» [22] . Среди штабных офицеров, окружающих помощника капитана, можно различить бритую физиономию доктора Маркэна.
22
Иллюстрированная бульварная газета.
На него-то и смотрит Фредерика-Эльза — на этого честного и искреннего человека, к которому она питает необъяснимый интерес, на человека, которого она любит, — отныне это несомненно, — и любовь которого перевернула ее душу, а быть может и жизнь. Но внезапно она вздрагивает и бросает боязливый взгляд на дверь, ведущую в комнату ее отца: из-за портьеры доносится шум шагов, заглушенный мягким ковром.
Ее отец? Нет. Тот, которого она по привычке называть этим именем, но с которым чувствует себя такой слабой, одинокой и заброшенной? Этот человек, на которого она так непохожа… и как она напоминает мать, которую он убил своей тиранией.
Для нее уже не тайна двойное существование Ганса Кобулера. Официально — швейцарский профессор, ученый и покровитель медицинских открытий, находящийся в близких отношениях со всеми знаменитостями Европы, которых он посещает с привычной непринужденностью богатого человека, в действительности — немец, начальник экономического шпионажа во Франции. У такого «отца» она исполняет уже втечение двух лет роль секретаря-расшифровщицы.
Почему же работа эта возбуждает в ней сегодня такое отвращение?
До сих пор у нее был технический интерес: в девятнадцать лет — кандидат математических наук, увлекаясь упражнением своего не по летам развитого ума, она считала себя навсегда освобожденной от патриотических предрассудков и работала, как все руководители тайных организаций, ради одной радости успеха в разрешении трудных задач, ничуть не интересуясь влиянием, которое могут оказать эти задачи на судьбу той или иной страны. Моральные условности? Она видела столько стран, переехала столько границ, жила под столькими различными небосклонами с самого детства, а необыкновенные математические способности…
В этом интернациональном, бродячем существовании без привязанностей, в банальной роскоши наемных дворцов вместо домашнего очага она превратилась в маленькое бесчувственное чудовище, нечто вроде апостола чистого разума, — беседуя с которым в прошлом году, Энштейн пришел в восхищение, — небесного ангела вне добра и зла, чуждого обычным интересам человечества, живущего в сфере, где умственное опьянение заменяет и парализует все другие страсти.
Вот почему она без возмущения подчинилась скрытому влиянию этого псевдоотца (она знала — на смертном одре мать открыла ей, что он в действительности не был ее отцом). Вот почему она также без возмущения некогда согласилась в качестве расшифровщицы помогать ему в производстве фальшивых билетов французского банка, которое продолжается с успехом четыре месяца и наводнило Европу тысячефранковыми билетами, напечатанными в бетонных подвалах виллы, которой владел профессор в Одресселле, близ Вимеро; билеты эти были напечатаны на бумаге, принадлежащей банку, краской, идентичной с настоящей, на прессах, в точности, до малейшей черточки копирующих подлинник.
Но откуда же тогда такое отвращение сегодня?
Она всегда пожимала плечами, подсмеиваясь над глупостью людей; красивая и элегантная — потому что, несмотря ни на что, эта амазонка чистой спекуляции все же была женщиной, но, не зная собственного сердца, она всегда отстраняла от себя светские ухаживания. Когда же на вилле Вимеро у супругов Жолио она увидала доктора Маркэна, какие-то неведомые струны задрожали в ней. Она любит, нет сомнения! Новая душа возродилась в ней, захватывающая, деспотическая, любящая и чувствительная, душа ее матери-француженки, о чем с презрением говорил Кобулер. Да, француженка, да еще и влюбленная, — вот в кого превратилась Эльза-Фредерика Кобулер.