Чтение онлайн

Я искал «уловки», как говорят буддисты, которыми могу разбудить боль за ближних и соплеменников, запертых в бедности и грязи отношений, найти свой путь. Подходил с другого боку. Новая «уловка» состояла в переносе взгляда в иные горизонты, где всякий гунн мог почувствовать в себе необыкновенный подъем. И закрепить его.

– Надо увидеть себя стоящим на серой холодной пыли бесконечно отрешенной Луны, где косо виден ужасающе одинокий горизонт на черном фоне космоса. Чувство безграничной новизны, где совсем иные душевные пространства, и только сияющий сапфир Земли не дает впасть в отчаяние.

Они удивлялись. Для них Луна не была тенью чего-то более великого и ослепительного. Она была ночной ясной печалью, на которую выли даже собаки.

Я рассказывал о чистом поколении последней у нас самой страшной в истории войны, когда вспыхнул такой порыв к свободе, что люди бросались на амбразуры врага, чтобы закрыть от пуль своих товарищей, своим израненным телом отвратили от родины зло в рогатых касках и с руками мясников с закатанными рукавами. Чистое поколение войны! Атлантида, которая исчезла. О том, куда девались многие солдаты-победители, увидевшие свободный мир, посаженные в лагеря своими же палачами, о чествовании один раз в День Победы нищих пенсионеров-победителей, я умолчал.

Рассказывал о последствиях того великого времени – порыве свободы, разлившейся по всей моей стране и выраженной в полузабытой романтической литературе шестидесятников (они говорили, что пишут не сами, а их пером водит кто-то свыше), который докатился до наших дней, и уже никогда не исчезнет. И о наших днях, где народности в трудные времена стараются кормить одна другую за счет своих бюджетов, деликатно разрешают носить паранджу, закрывающую лицо своих нацменьшинств изящного пола, ранее непримиримые идеологические политологи мирно беседуют на экране, интеллигентно подтрунивая друг над другом, не доходя до мордобоя. О чудесной атмосфере, где только всплескивают чистые брызги творчества.

Мои школяры слушали завороженно, как дети слушают сказку. Наверно, воскрешали память кочевников, невозможные зори и дым костров, в которых возникали иные миры.

«Уловки» из пережитого мной опыта не вызывали длительного интереса в слушателях, как что-то отвлеченное. Прилежные ученики просто заучивали услышанное, как принято в бурсах. А когда выходили, их мысли снова возвращались в безнадежные серые будни.

Но были совсем другие школяры. Один, самый продвинутый, Остромысл, привязался к нам с Эдиком, он любил поэзию, потому что догадывался, что только так можно по-настоящему выразить то, что чувствует в себе.

Скоро вокруг меня образовалась группа учеников, я бы сказал, предчувствующих будущее, в котором я жил.

После пожара в Свободной зоне нас пригласили во дворец шаньюя. Стража из «новых гуннов» провела нас в столовую.

Теодорих II, худенький, как пацан, встретил нас, вытираясь махровым полотенцем после утреннего купания в своем одиноком бассейне. Пригласил нас к завтраку.

Мы с Эдиком сели за длинный стол. Подали свежий творог и экологически чистый салат.

Казалось, он был рад видеть нас. Чистое чувство прежнего братства промелькнуло между нами.

– Восстановили ваш, как это… футурополис?

Мы были сдержанны. Обида на него оставалась, хотя чувствовали, что он негласно защищал нас от преследований. Бывают заблуждения в суждениях о людях.

– Обошлись без помощи власти, – сухо сказал Эдик.

Теодорих через стол положил свою ладонь на его руку.

– Ну, без помощи власти вас проглотят. Я рад, что вы не сдаетесь. Продолжайте. Может быть, что-то получится. Хотя стену не прошибешь.

– Так ли? – усмехнулся Эдик, снимая очки, отчего его лицо сделалось беззащитным.

– Да, буду рад, если вам удастся сдвинуть что-то в мозгах подданных. Я не могу изменить гуннов. Должно пройти несколько поколений. Народ – раб по натуре.

– А кто это насаждает?

– Это не я произвожу аресты. Не я приказываю судам делать только обвинительные приговоры. Это не я ввожу цензуру.

– Тогда кто же?

– Слишком ретивые чиновники парламента. Добились демократии, избрали самых наглых, лезут с ногами, мать твою… Ограничили монарха в правах, сковали по рукам и ногам. И – вся трусливая исполнительная рать. Прикажут, так они лоб расшибут. Трусость насаждает самоцензуру.

– А еще кто? – скривился Эдик. Теодорих помедлил – не хотелось говорить одно и то же.

– Вы! Своим идеализмом, нетерпимостью, призывами к хаосу. Вы представляете себя праведной стороной. А кто вознес вас на это место? Вы – сами себя. О насилии власти, закрепощении обычно говорят те политики, кому позволено все. Сами закрепощенные молчат, видимо, сомневаясь. Что вы знаете об управлении таким монстром, как государство? У вас же нет опыта. Дилетанты!

– Значит, ты порвал с нами? – спросил Эдик.

Теодорих вздохнул.

– Ты хочешь, чтобы я восстал против той власти, которую представляю? Хотелось бы начать снова, но поезд мой ушел.

– Мы же привели тебя к власти!

Он усмехнулся.

– Как говорил Прометей устами прекрасной Аспазии: «Болезнь такая, видно, всем правителям присуща – никогда не доверять друзьям».

Во мне пропало мелькнувшее сочувствие понимания.

– Изменять гуннов не нужно, – сказал я. – Они сами изменятся, если дать им свободу.

– Это все твои сказки о пропавшей родине! – озлился он, хотя знал о прилетевшей «тарелке».

– Никто не знает, какие залежи достоинства и надежды таит в себе человек.

– И какой бунт, как ты же повторяешь, бессмысленный и беспощадный, сметет нас в хаос. Гунн несет в себе анархию. Только Общественный договор держит его в узде.

Эдик произнес вдохновенным тоном:

– Человек таит в себе безграничный океан, в котором мы еще не раскрыли миллионную долю загадок.

Теодорих разозлился.

– Откуда это вам известно? Я столкнулся с этим «безграничным океаном» лицом к лицу. Сначала подмывало организовать публичные казни этих пройдох. Теперь понял – бесполезно. Лучше оставить, как есть. Черт с ними, когда-нибудь они станут лучше, и надо делать то, что возможно. И сразу полегчало.

Мы слегка удивились: неужели изменится политика? Он теперь мыслил борьбой под ковром. В тон ему я попросил:

– Парламент или «новые гунны» что-то готовят против нас. Просим защиты. Наша Академия Ильдики растит новых людей. Они выдавливают рабов из себя, а не из других. Это единственный путь изменения гуннской натуры. Мы верим в это, и просим поддержки.

Тедорих насторожился. Эдик уточнил:

– И просим привилегий для Академии. Освободить от податей.

– Я слежу за вами, – поднимаясь, бодро сказал Теодорих. – Обещаю помощь.