Остров, или Христиан и его товарищи
Шрифт:
III
Семье подобясь загнанных оленей, В чьих взорах жар недужный и томлений Тоска смертельная, но чьи рога Еще алеют кровию врага, — Их горсть укрылась под скалою мрачной. С высот метнулся к морю ключ прозрачный И прядал с круч, над глубиной вися, В соль горькую свой сладкий луч неся, По срывам дикой стреми, свежий, чистый, Как дух невинный, нитью серебристой Доверчиво лиясь в живой простор: Пугливая газель Альпийских гор Так озирает с края бездны синей Застылый океан волнистых линий. К струе воды все ринулись, все жаждут Унять пожар, которым груди страждут. Как те, что пьют в последний раз, они, Оружье кинув, залили огни Сухих гортаней. Спекшуюся кровь Недавних ран отмыли (не любовь Повяжет их, а злоба — кандалами). И огляделись. Мало под скалами Стояло их. Безмолвно обменили Взгляд испытующий. Всем изменили Уста. Все немы; смутен каждый лик. Все умерло — и замер их язык. IV
Стоял поодаль, полный черных дум, Сжав руки на груди крестом, угрюм И страшен, бледноликий Христиан. Давно ль он был беспечен и румян, И кудри русые его вились? Теперь они, как змеи, соплелись Над бровью хмурой. Он, как изваянье, Уста сомкнув, в груди сдавив дыханье, Прирос к скале и, как утес прямой, Стоит, застыв угрозою немой; Ногой по мели топнет, разъярен, И снова в даль недвижный взор вперен… И Торквиль там же, сникнув на бугор Челом окровавленным, мутный взор Окрест обводит. Рана не страшна, — Болезненней душа уязвлена; Но мертвен лик, и алая роса Златистые пятнает волоса. Не дух в нем изнемог: от истощенья Был обморок. Бэн Бантинг попеченья Больному расточал; неповоротлив — Прямой медведь, — как нежный брат, заботлив, — То бережно он рану промывает, То безмятежно трубку раздувает, — Трофей, что он из сотни битв спасал, И тысяч десяти ночей сигнал. Четвертый из товарищей все ходит Взад и вперед, покоя не находит, Вдруг глянет под ноги — голыш отыщет, Уронит, — вдруг бежит и песню свищет, — Смятенно смотрит в лица, — вид небрежный Приняв на миг, чрез миг в тоске мятежной Вновь мечется… Как речь долга! Пять, шесть Прошло минут на отмели… Но есть В бессмертье протяженные мгновенья, Цепь вечности вмещающие звенья. V
Джэк Скайскрэп [28] (был подвижен он, как ртуть, Как веер — легок; и перепорхнуть Чрез все горазд; не мужествен, но смел; Дерзнуть бы он и умереть сумел, Но духом падал в длительном боренье) — «God damn!» [29] — наш Джэк воскликнул в разъяренье: Два крепких слога, корень всех красот Британского витийства, и исход Из всяких затруднений! Исламиту «Аллах» — как встарь «Proh Juppiter» [30] квириту [31] — Равно любезны… В затрудненьи Джэк, — Он в худшем не бывал за весь свой век, — И все, что мог, сказал тем восклицаньем. Сочувственным отплюнул прорицаньем, Рот оторвав на миг от чубука, Мыслитель Бантинг: глянул свысока — И округлил двумя словами фразу… Она не поддается пересказу. 28
Бэн Бантинг, Джо Скайскрэп — матросы с корабля «Баунти».
29
Черт возьми! (англ.).
30
О Юпитер (лат.).
31
Квирит — полноправный гражданин в Древнем Риме.
VI
Затихнув, как изливший гнев вулкан, Был величав угрюмый Христиан. Но тишину, как туча, облегло, Глухими вспышками браздя чело, Души неуспокоенное горе. Внезапно, с мрачным пламенем во взоре, Он огляделся, Торквиля приметил, — Тот слабым восклонением ответил, — Вскричал: «Дитя! Так жертвой стал и ты Безумства моего и слепоты?» И к юноше, забрызганному кровью, Ступил, взял руку слабую с любовью, К груди своей прижал — и отпустил, — Пожать не смел… Лишь Торквиль возвестил, Что легче ранен, чем ему примнилось, — На миг чело страдальца прояснилось. Он молвил: «Так! Ждала нас волчья яма: Но мы не трусы, и падем без срама, И дорого ж мы обойдемся им! Пусть гибну я: как вам спастись одним? Уж мало нас: нам не бороться боле. Мне вся забота — были б вы на воле! Будь здесь хоть челн, хоть малая ладья — Вас с упованьем отпустил бы я! Мне смерть — венец моей желанной доли: Не ведать страха, не терпеть неволи»… VII
Не кончил он — из-за скалы понурой, Поникшей над волной громадой хмурой, В дали морской означилось пятно; Как чайки тень, к земле неслось оно. Другое вслед, — то зримо, то сокрыто, — Мелькнет на миг, на миг волной закрыто. Все ближе… Две ладьи… И взор открыл В них темнокожий люд… Как взмахи крыл, В пучине весла быстрые сверкают, Челны прибой вспененный рассекают, То вдруг взлетят на завиток гряды, То ухнут вниз, в гремящие бразды, А глубь кипит и в кипень влагу мелет, Вверх мечет хлопьями, холстами стелет… И прорвались чрез мощные валы, Как малых птицы две из бурной мглы… Товарищам зыбей второй природой Искусство стало — биться с непогодой. VIII
Не Нереиду вынесла волна [32] На раковине: первой из челна Порхнула, темной наготой сверкая И взором влажным милого лаская, Светла надеждой, — Ньюга!.. То она, Любимая, испытанно-верна! Смеясь и плача, тело к телу, Ньюга Прильнула к Торквилю, и держит друга, Как бы не веря, что не грезит сон… Дрожит: он ранен!.. Но легко… Спасен Возлюбленный!.. Смеется, плачет вновь… Ей, дочери бойца, не диво кровь, И мужествовать деве не впервые. Миг полон. Что угрозы роковые! Восторг бежит из глаз ее в слезах, Ей сердце сжал и замер на устах, Рыданьем грудь спирает и колышет: Рай первый чувства в каждом вздохе дышит. 32
…Не Нереиду вынесла волна… — Нереида — в древнегреческой мифологии нимфа моря, благожелательная к людям.
IX
Где тот суровый, кто бы не был тронут, Когда два сердца так в блаженстве тонут? Благословляет, затаив участье, Сам Христиан их молодое счастье; И с горьким сном погибших дней своих Слил радость умиленную — за них… Последний луч обманного огня Его надежд — угас… «Из-за меня!» — Проскрежетал он, отвернулся прочь, — Но не глядеть на тех ему не в мочь: Так лев на львят косится из берлоги… Потом застыл — без грусти, без тревоги. X
Но краток срок благих иль темных дум: Слышны за мысом чрез стихийный шум Удары вражьих весел. Кто сей звук Угрозой смерти сделал? Все вокруг Их предает, — одна спасает дева! Она, завидев, что дружины гнева Плывут, грозя восполнить дело сеч И путь спасенья беглецам пресечь, — Туземцам знак дала — спешить к снастям И даровать убежище гостям В ладьях крылатых. Христиан, два друга, Два верных, с ним — сошли на доски. Ньюга Расстаться с Торквилем не хочет: челн Другой их примет… И по гребням волн Ладьи летят. И цель их окрылений Цепь островков, где логова тюленей Да чайки водятся, — из мглы встает. Ладьи летят, — и враг не отстает. Вот-вот настиг… избегнут… гонит снова… Как ускользнуть от недруга лихого? И разлучились бедные челны, В две разных разлетелись стороны — Смутить погоню… Мчитесь! Каждый взмах Весла — вам жизнь!.. За жизнь ли только страх? Ты, Ньюга, за любовь дрожишь! И хил Твой челн для этой ноши. В нем, кто мил Тебе, — с тобой!.. Так цель близка пути, — Так близок враг… Ковчег любви, лети! ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
I
Как белый парус над пучиной бурной, Когда в ущербе дали блеск лазурный Меж мраком волн и мутью черной туч, — Надежды так последний бьется луч. И якорь сорван. Но чрез вихрь мятежный Все взору светит парус белоснежный, Хоть каждый вал его уносит прочь И сирый брег объемлют мгла и ночь. II
На Тубонайском взморье, острой грудью Утес чернеет, обречен безлюдью, Свой рыбакам пернатым; где тюлень В пещере сонную лелеет лень, Ютясь от бурь, но солнце чуть проблещет, Взыграет он и грозно влагу хлещет. На скрип ладьи случайной птичий крик Откликнется из скал, пуглив и дик; Там грудью голой греет мать птенцов, Пучины вольной хищников-ловцов. Где с моря доступ к тесному ущелью, Пески желтеют в устье плоской мелью. И черепаший выводок, в броне Влачась тяжелой, тянется к волне; Их зной взрастил, и влага благосклонно Кормящее им простирает лоно. Часть остальная — дикий ад трущоб, — Сюда прибитым бурей — брег и гроб. Вздохнет спасенный, что под ним земля, Не рухлые останки корабля… Гостеприимен не был кров убежный, Изысканный для друга девой нежной В годину крайнюю. Но ведом ей Тайник спасенья, скрытый от очей. III
В последний миг она велит гребцам Перешагнуть с ладьи к другим пловцам, Чтоб челн другой их мышцы подкрепили И бегство тех дружнее торопили. Ей прекословить хочет Христиан; Но знак надежный девой светлой дан: Она за все порукой; ускользнуть Из волн сумеют оба. — «Добрый путь!» И челн пустился, окрылен подмогой, Как в небе катится своей дорогой Звезда падучая. Его врагам Уж не догнать… К угрюмым берегам Гребет чета, — а враг не отступает. Но силе юноши не уступает Рука девичья. На ладьи длину Приблизились к местам, где в глубину Уходят глыб отвесных основанья. На сто челнов, не боле расстоянья, За ними недруг. Неприступен брег. Куда ж они направят свой побег? И юноша возвел с немым укором На деву взор, и вопрошает взором; «На гибель ты, любовь, меня вела? Гробницей нам — пустынная скала!..» IV
Из рук упали весла. Ньюга встала, На близкую погоню указала, «За мной!» — сказала: «Торквиль, не робей!» — И ринулась, и скрылась в ночь зыбей. Миг промедленья — и ловцам он лов; В его ушах бряцанье кандалов. Ему кричат, и с мощию гребут, По имени преступника зовут. Рожденный водолаз, в пучину волн Стремглав он прянул, темной веры поли; Исчез из глаз — и вновь не появился. На зыбь глухую враг глядел, дивился, — На скалы, скользкие, как гладкий лед: Не вынырнул, не всплыл беглец из вод. Вспухает ровными валами хлябь, И лишь, кругами расплываясь, рябь От тяжких всплесков двух не замерла. Да пена снежная по ней плыла, Как белое подобье саркофага Над теми, чьей любви раскрылась влага Могилою ревнивой и немой. Играла зыбь с покинутой кормой, — И более ничто не выдавало, Что здесь два сердца билось, изнывало За миг единый. И без сих улик Все было б призрак, сон, что встал и сник Марой [33] морской… Еще глядят окрест — И прочь спешат: уплыть от этих мест Смущенных гонит ужас суеверный… Он не нырнул, — как огонек неверный На кладбище, он сгинул: так одним Пригрезилось. Что светом неземным Он весь светился, людям не подобный, — Другим примнилось. Бледности загробной Все видели печать в его чертах… Но, и плывя назад, во всех кустах Плавучей водоросли ищут тела Того, чья тень, как пена вод, истлела. 33
Мара — мираж.
Поделиться с друзьями: