Чтение онлайн

— Ты, дядя Алексей, не приметил, — улыбнулся Степан. — Я полозья шкуркой мокрой навойдал. Вот они и катятся как ледяные.

Санки везти и правда было легко: один тянул спереди, другой кутелом сзади слегка придерживал от раската и подталкивал.

— А ошкуй того песца от себя не гонит? — не удержался, спросил Ванюшка, когда Степан шёл сзади.

— Того не знаю. А один промысленник рассказывал: идёт раз, вдруг из-за тороса песец выскочил, да как залает. Промысленник глядит, а из-за этого тороса и ошкуй показался. И сразу наутёк пустился. Песец за ним бежит, уж боле не лает. Свою службу справил, ошкуя побудил и больше ему лаять не к чему. Значит, ошкую он на пользу, в сторожах ходит. А как ошкуй эту пользу понимает или нет, про то сказать не могу.

Ванюшке стало очень досадно, точно сказку занятную до половины кто рассказал, а дальше не рассказывает. А как бы про конец дознаться?

К избушке добрались уже в темноте. И как ни устали, ни нахолодались, а пришлось печку топить и дым глотать, пока мясо жарили, ледовой воды нагрели и сами обогрелись.

— Стёпа, а ты почём знаешь, что песец ошкую знак давал? — уже сонным голосом спросил Ванюшка, устраиваясь на нарах.

— А то как же? — удивился Степан. — Стоит да лает во всю мочь, всякому понятно, что по-своему говорит: «Вставай, толстопузый, беда пришла!» Тот а понял, вскочил, да давай бог ноги. Ошкуй тоже не всякий на человека кидается, разве голоден или сердит за что.

— А как узнать, который кинется али нет? — продолжал Ванюшка.

— А ты постой, постой и узнаешь, сгребёт он тебя али нет, — сердито отозвался Фёдор. — И так все косточки ломит, а ты ещё не уймёшься!

Ванюшка замолчал, привалился ближе к Степану. Тот толкнул его в бок: молчи, мол, да засыпай скорее. И прикрыл получше краем оленьей шкуры. Ванюшка повернулся, задышал Степану в спину, пригрелся. Заснул.

Выделать оленьи шкуры, чтобы они сгодились для одежды, работа не спорая, не одну неделю трудились зимовщики. Наконец, справились. Фёдор всех удивил: малицы ловко из шкур кроил, не хуже настоящего портного. Сухожилья оленьи сгодились на нитки. Но расщепить их на несколько ниток грубыми пальцами зимовщикам никак не удавалось. Зато Ванюшка приспособился быстро и очень ловко. Нитки вскоре были готовы.

— А шить-то чем будем? — опомнились зимовщики.

— Не беда, — сказал Степан, — велико ли дело из моржовой кости иголку выточить?

Но дело оказалось малое, да хитрое. Фёдор попробовал и сразу отказался:

— Малицу покрою, — сказал хмуро, — а иголки не выточу, хоть век над ней сидеть буду.

Немало кости перепортили и кормщик со Степаном. А лучше всех с работой справился опять же Ванюшка, и, взялся охотно, точно для забавы. Работы ему хватало: много иголок поломалось в неумелых руках зимовщиков, пока сшили первую малицу. Но он не обижался, видит, иголка хрупнула, и сейчас другую точить возьмётся. Зато, по общему согласию, в первую малицу, что сшили, обрядили его. Неизвестно, кто больше радовался — портные или Ванюшка.

Сначала на всех сшили малицы с капюшоном и с рукавицами пришивными, мехом внутрь, вышло ладно, хоть целую шкуру испортили. Зато вскоре наловчились, даже штаны из оленьих камусов [12] на всех сшили, к ним снег не пристаёт, скользит с гладкой шёрстки.

А там взялись и за меховые сапоги. Только для них костяные иголки не подошли: Алексей шилья сковал крепкие да тонкие.

— Такое шило, пожалуй, и дома сгодилось бы, — сказал он с удовольствием и смутился: не ожидал, что сам себя похвалил. Зимовщики заметили, но виду не подали.

А сапоги вышли знатные, подошвы из шкуры морского зайца, того, что медведь так заботливо припрятал для них в торосах. Она для сапог неизносимая.

Все трудились так прилежно, что не заметили, чем Ванюшка занимается. А он, чуть минутка свободная выберется, в уголке на нарах пристроится, кусок елового корня возьмёт, что-то с ним делает.

— А ну, покажи, что там сотворил? — сказал раз Алексей.

Ванюшка отказаться не посмел, протянул кусок корня, сам отвернулся, застыдился.

Кормщик корешок взял, взглянул — и глаз не оторвёт. Ошкуй вырезан как живой, пригнулся даже, вот-вот прыгнет.

— Это ты с кого резал? — спросил в удивлении.

— С того ошкуя, что в избе был, — ответил Ванюшка. — В дверях-то стоял, прыгнуть собирался. А один клык сломанный. Приметил? Гляди!

Ванюшка оживился, повернул голову медведя к жирнику. Точно, в раскрытой пасти одного клыка не хватает.

— Дед Максим из кости резал, а я из уголка приглядывал, — объяснил Ванюшка и весь зарумянился от радости и смущения. — Он сердитый, к нему не подладишься. А я глины ком возьму, гляжу — и слеплю, чего он режет. Тишком. Потом из дерева и из простой кости резал, с него пример брал.

— А мне почему не показывал? — удивился отец.

Ванюшка опять потупился.

— Думал, ты, может, скажешь: баловством занимаюсь.

— Не сказал бы, — ответил кормщик и задумался. А правда, когда он дома-то бывал, часто ли с сыном говаривал?

— По весне моржи приплывут, я тебе кости сколь хочешь достану, — вмешался Степан. Теперь он держал ошкуя в руках, то подносил к жирнику, то отстранялся, чтобы лучше разглядеть, и радовался, точно сам его выточил. — Знаменитый ты у нас косторез будешь, — добавил он. — Погоди, вот домой возвернёмся, о тебе слава пойдёт. Дед Максим знатно режет, да куда ему перед тобой.

Ванюшка покосился на отца, тот ласково улыбнулся. Не выказал, какая тоска от этих слов его взяла: «Домой возвернёмся». Тихонько положил руку Фёдору на плечо, пока тот не успел горького слова молвить, молодым радость отравить.

Густые тени залегли в углах избушки, слабому свету жирника бороться с ними не под силу. Белый иней ползёт по стенке от порога. С моря слышится, как ветер и волны бьют и ломают припай. В избушке похолодало, хоть крепко законопачены мохом щели между брёвнами.

— Пора на покой, — сказал, наконец, кормщик, осторожно поставил на стол костяного ошкуя и дунул на жирник. Слабый огонёк вздрогнул и погас.

— Эх, и мягкая же шкура у ошкуя, — проговорил Степан и потянулся так, что нары под ним скрипнули. — Такую ещё добыть надо, вот тепло-то будет, хоть печку не топи.

— Болтай больше! — как всегда заворчал Фёдор. В раздражении он взмахнул рукой, больно стукнул ею о стенку и ещё больше рассердился, долго бормотал что-то неладное, пока сон его не сморил.

Ванюшка не слыхал ни того, ни другого, лежал смирно, с открытыми глазами. Не спалось. В избушке темно, хоть глаз выколи, но и в темноте он так ясно видел страшную битву моржа-великана с ошкуем. Будто он и сейчас стоит перед ними там, на морском берегу. Вот что хочет он вырезать. И вырежет непременно.

Серое небо сплошь затянули облака, скалы на снегу не дают больше тени, всё слилось в ровный белый цвет. Глубокие трещины притаились под снегом, над ними чуть-чуть западает поверхность, но в рассеянном свете это незаметно. Опасно ступить на неё: с виду прочна, а даже лёгкого нажима не сдержит.

Ну, медведице тени не требовалось, и так отлично разберётся: где опасно, а где нет. Подбитые, тёплым мехом, подошвы по самому хрусткому снегу ступали бесшумно, самые скрытые трещины обходили уверенно, будто им кто указывал.