Чтение онлайн

…Все с нетерпением ожидали просмотра пленки. Наконец оператор нажал кнопку – панели на торцевой стене каюты поползли в стороны, обнажая белый квадрат экрана. Застрекотал проектор, посылая на экран цветное изображение. Кадр чуть колебался и косил, повторяя движения тримарана во время съемки. Но изображение было четким – Руденок камерой владел отлично.

И вновь плыл табун, вновь поле зрения заполняли мокрые крупы, задранные лошадиные морды, метелки стелющихся на поверхности воды хвостов, тонущая лошадь с судорожно вытянутой шеей. Жутковатое впечатление производило истаивание табуна.

Оператор выключил проектор. В кабинете вспыхнул свет, так как солнце погрузилось уже в океан и в помещении стало темновато.

– Да-а, таких штук Возмущение еще не выкидывало, – повторил Милосердов фразу Балаголова.

Пушков, наоборот, большого удивления не выразил.

– Заурядный мираж, – констатировал он.

– А ржание? Пленка не озвучена, и вы его не слышали, – возразил Руденок.

– Слуховая галлюцинация. Вы видели табун, видели, что лошади раскрывают храпы, сами были в сильном эмоциональном возбуждении… Вот и услышали несуществующий звук.

– Да не психи же мы, – загорячился Балаголов, – минут двадцать рядом плыли. Что-то уж очень продолжительная галлюцинация.

– Скажите, пусть принесут запись связи с «Алма-зом-5», – вмешался в разговор Дерюгин.

Оператор сбегал за пленкой. Дерюгин вложил кассету в магнитофон, включил. Все следили за действиями Дерюгина, пока не понимая их конечной цели. А маленькие бобины кассеты неспешно перематывали пленку, точно воспроизводя звуковую картину сеанса связи. Когда Балаголов, запрашивая с тримарана базу, делал паузу между фразами, отчетливо слышалось далекое ржание лошадей. Чувствительный микрофон, не подверженный галлюцинациям, все же уловил его.

Присутствующие с интересом ждали, что скажет Дерюгин.

Он выключил магнитофон и заговорил, как бы размышлял вслух:

– Мираж не мираж… Думается, скорее что-то похожее на объемную видеозапись. Что послужило условием записи и каким способом, трудно сказать вот так сразу… Возможно, это связано с местными колебаниями магнитного поля Земли, с особыми условиями прохождения солнечных лучей в атмосфере… Ну, а со звуковым сопровождением вообще неясно. В разговор вступил Милосердов:

– Конечно, самое удобное объяснение – мираж. Но меня, как и Дерюгина, смущает звук. Не просто шум, а именно звук, со всеми оттенками, точно соответствующими наблюдаемой картине… Что касается конкретных предположений о принципиальной возможности подобной записи, то тут я – пас!..

Дерюгин продолжил:

– Возможность записи не так уж невероятна… Давно доказано, что на кристаллах электромагнитным способом можно записывать информацию. Вам, надеюсь, известно о гипотезе кристаллической родословной нашей планеты. Так почему бы на земном кристалле не записаться событиям, происходившим в прошлом?

– Ну, знаете ли, это уже из области фантастики! – воскликнул Пушков.

Дерюгин резко повернулся к академику:

– Фантастика?! А разве не фантастика Возмущение, которое мы изучаем?

– Что ж, может, вы по-своему и правы, – вроде бы поддался Пушков. – Но признаюсь честно, Александр Александрович, гипотеза ваша туго воспринимается…

Милосердов, почувствовав, что академик хочет закончить разговор, объявил:

– Товарищи, можете быть свободны. Хлопнула несколько раз дверь, пропуская участников беседы.

Выдержав небольшую паузу, Милосердов спросил у Пушкова:

– Юрий Павлович, что это ты все время Дерюгина подзуживал? Он ведь стоящие догадки высказывал.

– Интересный товарищ, хотелось поглубже копнуть… Я о нем и раньше слыхал, а вот так, нос к носу, впервой довелось.

– А мы неинтересных в экспедицию не берем, – вроде бы шутя, однако с нескрываемой гордостью заметил Милосердов.

– Ага, я уж и то примечаю, что они упорством все в своего начальника. Сам ведь больше так и не спросил, за каким лихом меня сюда принесло. А признайся, червячок небось точит: зачем?

– Точит, чего уж там, – улыбнувшись, согласился Милосердов.

– Плохи дела с Гольфстримом, Сергей, – посерьезнев, сказал Пушков. – Похоже на то, что скудеть начала наша глобальная печка… Одним словом, назначай-ка на завтра совещание.

Березовую рощицу даже неяркое сентябрьское солнце пронизывало насквозь. Робкий листопад еще не успел укрыть мох и редкую травку, зачахнувшую в тени деревьев. Молоденькие елочки тугими зелеными конусами жались к белым стволам хозяек этого уголка леса.

За отдельной группкой хвойных ежиков открылось черным пятном старое кострище. Тенгиз, пожалуй, прошел бы мимо – подумаешь, кострище… Но его внимание привлекли яркие оранжевые пятна на черной земле. Подошел ближе – так и есть, пецица оранжевая. Растолкав хрупкими чашечками выполосканные дождями угольки, неодолимыми огоньками жизни вспыхнули эти грибы на бесплодной плеши.

– Таня, иди сюда! – позвал Тенгиз дочку.

Прибежала Таня, тщетно искавшая в отдалении заветные боровики. Нынешняя осень не особенно баловала ими грибников.

– Взгляни…

– Ой, папочка, какие симпатичные! Давай их с собой возьмем.

– А зачем? Мы же есть их не будем… Не стоит губить красоту…

Дальше они пошли рядом.

– Людей, Танюшка, чаще потребительский интерес в лес ведет, – Тенгиз встряхнул корзинкой, наполненной до половины красноголовыми подосиновиками, охряными лисичками, фиолетовыми сыроежками. – Из-за этого и мимо красоты пробегаем… Вот, скажем, тебе двенадцать лет, с шести со мной по лесам бродишь, а лесной коралл так и не видела…

– Какой лесной коралл?

– Гриб такой. По-научному калоцера называется. Растет на гнилом валежнике. Высунет из мха маленькие желтые рожки и кустики – коралл, и все тебе… Редкое, между прочим, растение.

– А ты настоящие кораллы видел?

– Да уж, чего-чего, а этого добра при погружениях насмотрелся…

За разговорами Тенгиз с дочкой не заметили, как проскочили березняк и вышли на заброшенную просеку. Тенгиз места эти знал, поэтому сразу определил, что просекой можно попасть на дорогу, а по ней – к деревне Драгунский Хутор, откуда начали поход за грибами.

– Не ахти какой день задался, неурожайный. Не пора ли нам, дочка, домой? – предложил Тенгиз.

– Пойдем, – согласилась Таня, – я уже устала.

Тенгиз Зурабович Хачирашвили работал в одной из лабораторий Академии наук БССР. Когда-то его отца после окончания Московского института инженеров железнодорожного транспорта направили в Белоруссию. Здесь он и остался навсегда. После одной из поездок в Грузию привез с собой в Минск и жену – чернокосую Тамрико. Тенгиз родился в Минске. После девяти классов поступил в геологоразведочный техникум, а по окончании его совершенно неожиданно для родителей подал документы на биофак Белорусского госуниверситета.