Чтение онлайн

— Что случилось? — переспросил Сильвер, насмешливо улыбаясь. — О, я уверен, что это кричал Алан.

Бедный Том весь вспыхнул и выпрямился.

— Алан! — вскричал он. — Да найдет его душа покой и мир! Он был честным малым! Что же касается вас, Джон Сильвер, то, хоть и долго вы были моим другом, больше я не намерен дружить с вами. Лучше умру как собака, но не изменю своему долгу. Ведь это вы убили Алана, не так ли? Ну, так убейте и меня, если можете. Я презираю вас всей душой!

С этими словами честный матрос повернулся спиной к повару и направился к берегу. Но далеко отойти ему не удалось. С криком ухватился Джон рукой за сук дерева, взмахнул своим костылем и с такой силой ударил им Тома по спине, что тот со стоном упал на землю. Неизвестно, был ли этот удар смертельным, так как Сильвер, не дожидаясь развязки, в одну секунду очутился около матроса и с ловкостью обезьяны всадил ему нож в спину. Я слышал, как тяжело он дышал, нанося удары.

На несколько мгновений все кругом завертелось у меня перед глазами: и Сильвер, и птицы, и вершина «Подзорной трубы», а в ушах раздался звон колокольчиков и смутных голосов. Когда я пришел в себя, злодей стоял уже как ни в чем не бывало, со своим костылем под мышкой и со шляпой на голове. Перед ним лежал без движения Том. Но убийца даже не взглянул на него, вытирая свой окровавленный нож о траву. Ничто кругом не изменилось: солнце также беспощадно жгло болото, поднимая из него испарения, и высокие обнаженные утесы холмов; трудно было поверить, что здесь только что совершилось гнусное убийство.

Затем Джон опустил руку в карман, вытащил оттуда свисток и несколько раз громко свистнул. В раскаленном тихом воздухе далеко разнеслись эти звуки сигнала, какого я не знал, но во всяком случае это возбудило во мне опасения. По всей вероятности, он сзывал свою шайку, и тогда я легко мог быть найден. Эти негодяи уже убили двух честных людей, Алана и Тома; может быть, мне суждено было сделаться их третьей жертвой?

В одно мгновение пополз я на четвереньках назад, так быстро и бесшумно, как только мог, и, выбравшись на открытое место, пустился бежать. Сзади я слышал голоса разбойников, перекликавшихся друг с другом, и эти звуки точно придали мне крылья: я несся с быстротой ветра, едва замечая направление, куда бежал, и страх мой, все увеличиваясь, превратился в какой-то безумный ужас. Действительно, положение мое было трагично. Если бы раздался призывный выстрел с корабля, неужели я был бы в силах сесть в одну лодку с этими убийцами, руки которых были еще покрыты дымящейся кровью? И неужели первый же из них не свернул бы мне шею, как только увидел бы меня? Уже само мое отсутствие служило бы для них доказательством моего страха, а следовательно, и того, что мне все известно. Итак, для меня все было кончено! Прощай навсегда, «Испаньола», прощайте вы все, сквайр, доктор и капитан! Мне оставалось только умереть от голода или от руки бунтовщиков!

В то время как такие мысли мелькали в моей голове, я продолжал бежать, пока не очутился у подножия небольшого холма с двумя утесами на вершине; в этой части острова дубы росли не такой густой чащей и более походили своими размерами на деревья; вперемежку с ними стояли и сосны, футов в пятьдесят или семьдесят высоты. Воздух здесь был более чист и свеж, чем около болота.

Но тут меня ожидала новая опасность, от которой кровь застыла в жилах.

С холма посыпался мелкий булыжник. Я невольно взглянул вверх и увидел какое-то существо, быстро подкрадывавшееся ко мне, прячась за сосны. Я не мог разобрать, были ли это медведь, обезьяна или человек, а видел только, что оно было черное и косматое. Итак, я находился, так сказать, между двух огней: сзади были убийцы, а спереди — это неведомое страшилище. Но известную опасность я сейчас же предпочел неизвестной: даже сам Сильвер казался мне менее страшным, чем этот лесной житель, и я, повернув назад, пустился бежать по направлению к лодкам. Но странное существо, от которого я спасался бегством, снова очутилось передо мной, сделав большой обход. Я был утомлен, правда, но чувствовал, что если бы даже у меня были свежие силы, то я все равно не мог бы состязаться в быстроте с моим противником: точно лань, перебегал он от ствола к стволу, но на двух ногах, как и человек.

Впрочем, в других отношениях он не походил на человека, по крайней мере, ни на одного из тех, кого я до сих пор видел. И все же это был человек, я не мог в этом сомневаться.

Я старался припомнить все, что слышал о людоедах, и уже собирался позвать на помощь, но мысль о том, что передо мной все-таки человеческое существо, хотя бы и дикое, несколько успокоила меня и вернула прежний страх к Сильверу. Я остановился, выискивая средство защиты, и вдруг вспомнил про пистолет. Тогда я приободрился и пошел навстречу этому неизвестному дикарю. Между тем он спрятался за ствол дерева, откуда, вероятно, наблюдал за мной. Заметив, что я двинулся по направлению к нему, он вышел из-за дерева и сделал несколько шагов ко мне навстречу. Затем он нерешительно остановился, отступил назад, снова двинулся ко мне и, наконец, к великому моему удивлению и смущению, бросился передо мной на колени, с мольбой протягивая ко мне руки.

— Кто вы такой? — спросил я, останавливаясь в недоумении.

— Я Бен Гунн, — отвечал он странным и хриплым голосом, напоминавшим звук ключа в заржавленном замке. — Я бедный Бен Гунн, да! И я уже целых три года не разговаривал ни с единой человеческой душой.

Теперь я видел, что это белый человек, такой же, как и я, и что у него даже приятное лицо. Кожа на всем теле была сожжена солнцем, и даже губы были черного цвета; тем заметнее выделялись на этом темном фоне его светлые глаза. Никогда еще ни на одном нищем не видал я таких страшных лохмотьев, как у него. На нем висели клочьями обрывки парусины и матросского платья, скрепленные между собой целой системой всевозможных застежек в виде медных пуговиц, деревяшек, просмоленной веревки. Поверх этого жалкого костюма красовался старый кожаный пояс с медной пряжкой — единственная целая вещь во всем его наряде.

— Три года! — вскричал я. — Верно, ваш корабль потерпел крушение?

— Нет, — отвечал он, — я — маррон!

Я знал, что это значит: марронами назывались те несчастные, которых пираты, в виде наказания, высаживали на необитаемом острове с небольшим количеством пороха и пуль.

— Да, — продолжал он, — три года уже живу я здесь на острове и питаюсь дикими козами, ягодами и устрицами. Ведь человек способен жить везде, куда только не занесет его судьба. Но моя душа стосковалась по настоящей еде. У вас нет случайно с собой кусочка сыра? Конечно, нет! Ну вот, а знаете, я не одну ночь видел во сне сыр, отличный, огромный сыр, и просыпался опять здесь, на этом диком острове!

— Если я опять попаду на корабль, то уж конечно достану вам сыру сколько хотите! — сказал я.

Между тем незнакомец все время щупал материю моей куртки, гладил мои руки, разглядывал мои сапоги и вообще выражал чисто детскую радость, что видит перед собой человеческое существо. Но при последних моих словах на его лице отразилось хвастливое лукавство…

— Если вы опять попадете на ваш корабль? — повторил он. — Кто же, вы думаете, помешает вам это сделать?

— Конечно, не вы! — отвечал я.

— Ну, понятно, не я, вы правы! — вскричал он. — А как вас самого зовут?

— Джим! — сказал я.

— Джим, Джим! — повторил он, видимо, довольный. — Да, Джим, долго я вел грубую, скверную жизнь, так что вам совестно было бы и узнать о ней. А ведь глядя на меня, нельзя подумать, что моя мать была прекрасная, святая женщина?

— Да, немножко трудно! — согласился я.

— Между тем это так, она была необыкновенно набожна. И я также был учтивым, примерным ребенком, и так бойко и быстро отвечал катехизис, что нельзя было отделить одно слово от другого. А потом и началось «это» — началось с самой невинной детской игры на улице, но пошло дальше и дальше. Как убеждала меня моя мать, эта святая женщина! Как предостерегала меня от зла! Но сама судьба толкала меня на опасный путь. Я много думал об этом теперь, за эти три года, и горько каялся. Уж больше не буду пить ром или разве чуть-чуть, с наперсток, чтобы только пожелать счастья. Я решил уже, что буду вести себя хорошо. А знаете, Джим, — прибавил он, понижая голос до шепота, — ведь я богат!

Я подумал, что бедняга немного помешался, сидя три года один на острове, и, должно быть, на моем лице слишком ясно выразилось мое недоверие, потому что он с жаром повторил:

— Я богат, очень богат, говорю вам! И я скажу вам вот что: я сделаю из вас человека, Джим. Да, вы будете благословлять Небо за то, что вы первый нашли меня!

Но на лицо его неожиданно набежала легкая тень и, схватив мою руку, он угрожающе поднял вверх указательный палец и спросил:

— Скажите чистую правду, Джим: это не корабль Флинта приехал сюда?