Чтение онлайн

Грозный преследователь был смущён, наполовину ошеломлён, а мы, присутствовавшие при этом, связанные с миссией Губио, не могли скрыть огромного удивления от этой неожиданной и импозантной ситуации.

Я понял, что благодетельница воспользовалась жизненными флюидами нашего ориентера, чтобы смочь проявиться на этом плане, как она уже делала несколькими часами ранее в доме Маргариты.

Сбитый с толку священник, испытывая странную смесь ужаса, возмущения и горечи, имел вид дикого зверя, загнанного в клетку.

— Неужели ты думаешь, что любовь может меняться со временем? — продолжил мягкий материнский голос. — Неужели ты мог подумать, что я забыла тебя? Неужели ты забыл о притяжении наших судеб? Моя душа путешествует через тысячи миров, и я всегда буду мечтать о соединении наших умов.

Возвышенный свет любви, сжигающий нас в самых глубоких чувствах, может расцвести в инфернальных безднах, привлекая к Господу тех, кого мы любим. Грегорио, опомнись!

И с нотками в голосе, которые вызывают слёзы, нотками, которые могли бы обезоружить самое ожесточённое умствование, добавила:

— Вспомни! Не ты ли оставил умирать в веках планы любви, которые мы наметили с тобой в далёких Тоскане и Ломбардии? Неужели ты забыл о наших клятвах, данных у подножия скромных алтарей? Разве ты не помнишь о каменных крестах, которые слышали наши молитвы? Не мы ли оба обещали сообща работать ради очищения алтарей Божьих на земле? Всегда великий и прекрасный в битве против продажной политики людей, ты сохранил заблуждения гордыни тщеславия застывшими в своём разуме, заблуждения, обретённые при контакте с гниющей короной. Ты задушил ценные идеалы в потоке мирского золота и утратил видение божественных горизонтов, погрузившись во мрак расчётов ради расширения империи своих желаний. Ты хвалил величие сильных мира сего и поносил скромных, ты ободрял духовную тиранию, считая себя обладателем непогрешимого авторитета. Ты считал, что Небеса, по ту сторону смерти, будут ни чем иным, как простым повторением Земных Судов и Трибуналов. Тебя охватили ужасные разочарования, и, хоть и униженный и страдающий, ты заморозил свои мысли в ядовитой кислоте возмущения и избрал рабство низшего разума единственной позицией, достойной победы. В течение веков ты был жёстким цензором преступных и расстроенных душ, которых могила заставала в пороке и легкомыслии. Но неужели, сын мой, грустное положение жалкого демона не заставляет тебя страдать? Подобный вопрос не останется без ответа. Огромное отвращение к злу, а также глубокое внутреннее одиночество, которое наполняет теперь твои часы, говорят за тебя. С бесконечным разочарованием ты узнал, что божественные сокровища находятся не в холодных сундуках монетного двора. И ты теперь знаешь, что Иисус не располагает достаточным временем, чтобы посещать величественные храмы, пусть даже и уважаемые, потому что из мрачных человеческих троп слышатся рыдания паломников без света и тепла, без защиты и поддержки…

Было видно, что благодетельнице, практически задыхающейся от эмоций, было очень трудно говорить, но после долгой паузы, которую никто не осмелился прервать, она взволнованно продолжила:

— Как, из-за нескольких дней эфемерной власти на Земле, ты мог забыть о наших искупительных видениях Христа, распятого на кресте? Ты примкнул к Драконам Зла сразу же после того, как заметил, что преходящая корона не сможет украшать твою голову в области вечной жизни, к которой нас привела смерть. Но Божественный Друг никогда не переставал верить в наши обещания служения, и он ждёт нас с тем же самоотречением, что и в самом начале. Пойдём! Я — Матильда, душа твоей души, которая однажды приняла тебя, как дорогого сына и которую ты любил, как преданную духовную мать.

Голос посланницы умолк, прерванный потоком слёз.

И тогда Грегорио, делавший всё возможное, чтобы удержаться на ногах, нервно вскричал, словно хотел убежать от самого себя:

— Я не верю в это! Я в это не верю! Я одинок! Я посвятил себя служению мраку, и других обязательств у меня нет.

В его уже менее грозном голосе слышались нотки неописуемого ужаса. Он, казалось, был расположен бежать, глубоко преображённый. Но перед экстатичным и молчаливым собранием он был словно загипнотизирован словами благодетельницы, голос которой звучал высокомерно и нежно, прекрасно и грозно, препарируя его сознание. Взглядом раненого льва он окинул поле, где мы все находились, и, чувствуя себя в центре всех присутствовавших при этой неожиданной сцене, жестом, полным крайнего отчаяния, охватившего его душу, вынул шпагу из ножен и завопил в ярости:

— Я пришёл сражаться, а не спорить. Мне не страшны колдовские чары. Я руководитель и не могу тратить время на пустые разговоры. Я не признаю присутствия своей духовной матери тех времён. Я знаю уловки соблазнителей, и у меня нет другого выбора, чем дуэль.

Глядя на тонкую световую форму, которая планировала в пространстве, он добавил:

— Кто бы ты ни был, ангел или демон, появись и сражайся! Принимаешь ли ты мой вызов?

— Да… — с нежностью и смирением ответила Матильда.

— Есть ли у тебя шпага? — задыхаясь, взревел Грегорио.

— Ты сейчас это увидишь…

После нескольких мгновений тревожного ожидания световая форма, сиявшая над нами, потухла, но появилась лёгкая лучистая бесформенная масса недалеко от нас.

Я понял, что отважная посланница материализовалась здесь же, прибегнув к жизненным флюидам, которые давал ей наш ориентер.

Восторг и изумление охватили собрание.

За короткое время Матильда уже стояла перед нами с лицом, покрытым чрезвычайно тонкой газовой вуалью. Её белая светящаяся туника, равно как и её стремительная и благородная поступь, под ореолом сапфирного света, напоминали об очарованной мадонне Средневековья, совершившей своё внезапное появление.

Достойная непокойная, она шла по направлению к мрачному преследователю; но Грегорио, в расстройстве и нетерпении, атаковал её издали. Он схватил свою шпагу и стал размахивать ею, решительно восклицая:

— К оружию! К оружию!…

Матильда остановилась, спокойная и смиренная, импозантная и прекрасная, с возвышенными манерами королевы, коронованной Солнцем.

Прошли несколько коротких мгновений, и она возобновила движение. Прижав свою лучистую правую руку к сердцу, она подошла к нему, говоря своим нежным и мягким голосом:

— У меня нет другого оружия, кроме любви, которой я тебя всегда окружала!

И вдруг она откинула вуаль со своего лица весталки, открывая ему свою внешность в целом потопе интенсивного света. Увидев мягкую и возвышенную красоту её лица, омытого слезами, и чувствуя трогательные излучения, выходившие из её рук, гостеприимно раскрывшихся ему, Грегорио выронил свою острую шпагу и, рухнув на колени, распростёрся на земле перед ней и вскричал:

— Мама! Моя мама! Моя мама!…

Матильда обняла его и воскликнула:

— Сын мой! Сын мой! Да благословит тебя Господь! Я люблю тебя как никогда!

Можно было видеть, как в этих объятиях произошёл ужасный шок между светом и тьмой, и тьма отступила…

Потрясённый до самой глубины своего существа, Грегорио впал в глубокий обморок. Наконец, началось его освобождение.

В великом волнении благодетельница приняла его в свои объятия, в то время, как многочисленные члены его чёрной фаланги в ужасе бежали.

Победившая Матильда выразила свою благодарность словами, которые заставили трепетать самые глубокие фибры наших душ. Затем она передала своего побеждённого сына на наше попечение, заверив нас, что преданный Губио временно займётся охраной того, которого она считала своим божественным сокровищем.

Крепко обняв нас, она дематериализовалась под хор «осанны», чтобы продолжить на расстоянии подготовку славного будущего.

Ориентер пришёл в себя, заняв своё место в нашей группе служения.

Счастливый Губио поддерживал в своих руках Грегорио, остававшегося без движений, как верный христианин, гордый поддержкой несчастного спутника. Он стал молиться, охваченный священным светом, что вырывало у нас слёзы признательности, которые невозможно было сдержать. А затем, видя, что триумфальный и счастливый мир восстановлен, он объявил об окончании нашей задачи, готовясь вести группу, к которой примкнули новые ученики блага, объединившиеся в оздоровительной работе с Маргаритой в крупную и благословенную колонию обновительного труда.