Чтение онлайн

Мне всегда нравилось плотничать и работать руками, поэтому я открыл на Монтесито-Хайтс, где мы жили, своё дело по сборке шкафов. Я нашел там хорошего мастера-наладчика, и жизнь казалась мне почти сказкой, пока у Изабеллы не обнаружили лейкемию. Именно тогда все полетело к чертям, но даже это не могло сравниться с тем, до чего я скатился после убийства Вэл и Изабеллы.

Полиция утверждала, что это было простое ограбление со взломом, и, возможно, это казалось вполне логичным, учитывая несколько украденных мелочевок. Но любой опытный преступник обязательно отыскал бы у меня в кабинете сейф, к которому даже не притронулись, поэтому я не поверил в простую теорию о взломе. В итоге я бесчисленное количество раз смотрел в дуло этого пистолета, до той самой ночи, когда ввалился пьяным в местную церковь и имел довольно долгий и откровенный разговор с отцом Томасом. Не могу даже точно определить, в какой момент моего пьяного бреда он перевернул моё сознание. Может, я просто никогда раньше ни перед кем так не раскрывался.

В течение последующих шести месяцев я сменил имя, завязал с бухлом и поступил в семинарию Святого Иоанна. Вся прежняя жизнь растворилась вместе с воспоминаниями о моей семье, и я начал все заново.

Сделав глубокий вдох, я зажмуриваюсь и выдыхаю. Я тяну время, хотя не должен, потому что с каждой секундой, потраченной на мысли, которые уже не имеют никакого значения, увеличивается вероятность того, что в этом доме может пострадать ребенок. Но и просто так запросто подойти к двери я тоже не могу. Старые инстинкты подсказывают мне сначала обыскать это место и убедиться, что он там один. Именно так поступил бы сын Энтони Савио, и даже если теперь у меня с этим человеком мало общего, приближаясь к другому преступнику, я признателен тогдашнему себе за врожденное чутье.

Сунув пистолет в карман пальто, я смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида. Пасторский воротничок почти светится в темноте, и поэтому я его снимаю, так как мои последующие действия пойдут вразрез со всем, что он символизирует. Выхватив из бардачка перчатки, я запихиваю их в карман брюк, а затем выбираюсь из машины и прохожу по тротуару к узкой дорожке, ведущей к фасаду дома.

На верхнем этаже горит свет — полагаю, это спальня, — но все остальные комнаты погружены в темноту. Издалека доносится лай собак, и, обойдя здание по периметру, я вижу на огороженном участке позади дома ряд накрытых крышей клеток, занятых разными собаками.

По-прежнему держась в тени, я крадусь назад к окну и заглядываю в комнату. Внутри слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но, несмотря на стареющий внешний вид дома, то, что мне удается разобрать, кажется вполне опрятным. Завернув за угол, я натыкаюсь на боковую дверь и, бросив быстрый взгляд внутрь, вижу там грязный таз для белья и старую стиральную машину с сушилкой.

Потянувшись к ручке, я замираю. Обычный обыватель не стал бы задумываться о том, что оставит там свои отпечатки, но тому, кто поднаторел во взломах, лучше знать, поэтому я достаю из кармана перчатки и надеваю их. Взявшись за ручку, я тихонько ее поворачиваю и очень удивляюсь, когда она легко поддается. Скрежет ее расшатанного механизма предупреждает меня, что не стоит давить слишком сильно, и я проскальзываю внутрь, осторожно закрыв за собой дверь.

В лунном свете я вижу ржавчину и грязь на крышке допотопной белой стиральной машины, которая никак не соответствует ярко-зеленой сушилке. Покатый пол покрыт потрескавшимся линолеумом, и я ступаю осторожно, чтобы он не скрипел.

Далее идёт кухня, довольно аккуратная, но старая и мрачная. На лежащем на кухонном столе письме написано, что хозяина зовут Чак Битти. Рядом стоит бутылка виски, и мне тут же вспоминается запах его дыхания тем вечером, когда он говорил о девочке.

Слева находится еще одна дверь, возможно в кладовую, но открыв ее, я вижу исчезающую во тьме бетонную лестницу. В Калифорнии подвалы встречаются редко, только в домах за миллион долларов, поэтому мне остается лишь гадать, куда она ведет.

Остановившись и хорошенько присушившись, я наклоняю голову в сторону и пытаюсь уловить у кухни хоть малейшее движение, затем спускаюсь по лестнице в темноту.

Здесь воздух становится на несколько градусов прохладнее и холодит мне кожу. Под звук собственного дыхания я огибаю лестницу, вслепую выставив перед собой руку, чтобы не наткнуться на какие-нибудь неожиданности. Сделав следующий шаг, я начинаю шарить ногой в поисках края ступеньки и, сообразив, что дошел до конца лестницы, включаю фонарик своего телефона. Тьму пронзает луч света, и возникшая впереди гаражная дверь подсказывает мне, что, на самом деле, это вовсе не подвал, а ход, ведущий в пристроенный под домом гараж, хотя в нем нет никакой машины. Справа стоит печь с водонагревателем, слева — холодильник, рядом еще одна дверь, заложенная кирпичами.

В три быстрых шага я оказываюсь у гаражной двери и, внимательно прислушавшись, открываю ее. Похоже, это какая-то мастерская со скамьей и висящими на стене инструментами. Только эти инструменты не совсем обычные. Я с минуту их рассматриваю, уверенный в том, что длинный тонкий шест с зубцами на конце — это какой-то электрический штырь. Рядом с ним висят намордники, ошейники, упряжи и поводки.

Внезапно до меня доносятся тихие всхлипы, я направляю фонарик на клетку за верстаком и на мгновение перестаю дышать.

Внутри, съёжившись от тесноты, сидит маленькая девочка.

Моя кровь становится такой же ледяной, как и охватившая меня ярость, но я осторожно приближаюсь к отворачивающейся от света девочке.

— Камила?

Ее всхлипы усиливаются, и я опускаюсь на корточки, прежде чем к ней подойти.

— Я тебя не обижу. Обещаю, я здесь, чтобы помочь.

— Я хочу... хочу... к маме, — ее слова заглушает надетый ей на лицо намордник, и все же, они так же ясны, как и моя решимость вытащить ее отсюда к чертовой матери.

— И я позабочусь о том, чтобы ты ее увидела, хорошо? Но, пожалуйста, веди себя тихо. Ты знаешь, кто тебя сюда посадил?

Девочка в страхе вскидывает брови и указывает куда-то мне за спину. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увернуться от удара по голове.

Я бросаюсь вперед и откидываю его назад, зажатая у него в руке лопата с громким лязгом падает на землю. В драке мой телефон ударяется об пол, и в свете его фонарика я вижу распластавшуюся на полу фигуру мужчины. Вскочив на него, я размахиваюсь и бью этого гада кулаком в лицо, отчего его голова откидывается в сторону. От следующего удара у него из носа хлещет кровь. Он дезориентировано крутит головой, и я внимательно разглядываю его лицо, пока оно еще не опухло. Ему, должно быть, под шестьдесят, у него седая борода и обожженная солнцем кожа.

— Вы все-таки пришли отпустить мне грехи, святой отец?

Я тут же узнаю его голос, и у меня внутри моментально что-то обрывается, словно это каким-то образом связано с частью моего прежнего «я».

Представив в этой клетке собственную дочь, я хватаю с верстака небольшую веревку и без колебаний обматываю вокруг его шеи, а когда он пытается меня остановить, отбрасываю его руку в сторону. Я скручиваю в ладонях веревку не от страха и не от ярости, потому что по большей части научился их сдерживать. Я душу его, поддавшись врожденному рефлексу, вообще без эмоций. И не смогу остановиться, даже если очень захочу.

Вырываясь подо мной, он хватается за мои пальцы в слабой попытке их разжать, но это бесполезно. То, как хитроумно затянута у него на шее веревка, без особых усилий дает мне все необходимые рычаги воздействия. Он не молит о пощаде, вероятно, потому, что по моим глазам видит, что я не намерен проявлять милосердие.

— В поте лица твоего будешь есть хлеб, — дрожь в моем шепоте такая же неуёмная, как и сдавившие мне грудь тиски. — Доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.