Чтение онлайн

Неурожай 1837 года заставил чиновников искать новые пути по преодолению бедности среди крестьян Енисейской губернии. Так возникла идея создания капитала общественной запашки. К ее осуществлению приступили уже в 1838 году по распоряжению генерал-губернатора Сибири В. Я. Руперта. Впервые она была применена в казенных поселениях на полях Минусинского, Ачинского и Канского округов Енисейской губернии. Суть этого нововведения заключалась в том, что собираемый с этих общественных полей хлеб поступал в продажу, а выручаемые отсюда деньги шли на составление экономического капитала для нужд ссыльнопоселенцев и крестьян. Капитал этот по достаточном его накоплении подлежал внесению в кредитные учреждения, а процентные доходы с него должны были, по распоряжению генерал-губернатора, употребляться на выдачу ссуд крестьянам и поселенцам в различных случаях: на уплату податей за неимущих, а если бы оказалось возможным, то и за все общество, на нужды общественного призрения и т. п. Мера эта впоследствии удостоилась Высочайшего одобрения, и именным указом 27 октября 1841 года генерал-губернатору разрешено было продолжать обязательную общественную запашку в казенных поселениях на указанных основаниях. Но в 1848 году все эти казенные поселения переданы были в ведение земской полиции на одинаковых с прочими селениями государственных крестьян основаниях, и обязательная общественная запашка в них была прекращена. Образовавшийся от нее к этому времени капитал (по Ачинскому округу — 1992 рубля, по Канскому — 9415 рублей и по Минусинскому — 38 985 рублей) остался в распоряжении администрации. Для пользования им в качестве ссудного капитала выработаны были Главным управлением Восточной Сибири особые правила, причем вначале ссуды из него давались крестьянам и поселенцам, а затем стали выдаваться и прочим обывателям, пока это не было прекращено распоряжениями иркутского генерал-губернатора в конце 80-х и в начале 90-х годов XIX века (Корнилов, А. А. О нуждах и вопросах крестьянского дела / А. А. Корнилов. — Иркутск, 1900. — С. 147–148).

Так, к сожалению, это достойное дело не нашло своего продолжения.

Однако вопросы, связанные с бесперебойным обеспечением продовольствием жителей России, с повестки дня не снимались.

Осенью 1840 года в Казенную палату поступил циркуляр Министерства государственных имуществ под названием «О разведении картофеля». В нем говорилось: «Правительство неоднократно уже принимало различные меры к разведению в России картофеля как произрастения, составляющего здоровую и питательную пищу и могущего в случае неурожая зернового хлеба, которому картофель бывает реже подвержен, с пользою заменить последний для народного продовольствия, служа также и кормом для домашних животных… Двукратный неурожай зернового хлеба по некоторым губерниям, случившийся в продолжение последних семи лет, указал на необходимость принятия более действенных средств по сему предмету, столь важному в видах обеспечения продовольствия на будущее время.

Приступить к разведению картофеля во всех селениях. Посадку производить под наблюдением управляющих палатами» (ГАКК, ф. 796, оп. 1, д. 4183, л. 75–75 об.).

Таким образом, к многочисленным обязанностям чиновники Казенной палаты получили еще одну — следить за посевом и выращиванием картофеля.

В феврале 1841 года Министерство внутренних дел также выпустило распоряжение «О мерах к распространению и разведению картофеля».

Старосты Енисейской губернии обязаны были на сельских сходах с этим циркуляром познакомить своих жителей. В этом же документе особо выделены были следующие слова: «Государь император, по всеподданнейшему Его Величеству об ослушании, оказанном некоторыми крестьянами по случаю посева картофеля, Высочайше повелеть изволил: виновных в ослушании годных отдать в солдаты, а неспособных отправить на определенное время в крепостную работу в Бобруйск, распространив сие и на другие места, где только могло бы возникнуть подобное ослушание» (Кузнецов, А. А., Кулаков, П. Е. Минусинские и ачинские инородцы / А. А. Кузнецов, П. Е. Кулаков. — Красноярск, 1898. — С. 71).

Тиражом в 30 тысяч экземпляров по всей России разослали небольшую брошюру «Наставление о разведении картофеля». Информацию о посадке картофеля и его урожае полиция должна была ежегодно сообщать в губернские казенные палаты, а те, в свою очередь, передавать ее в Петербург (Журнал Министерства внутренних дел. — 1841. — № 3. — С. 7).

Уже через год Кызылская управа доносила, что кызыльцы картофеля не разводят совсем и на понукание начальства составили общественный приговор о том, чтобы и правительство освободило их от разведения картофеля (там же, с. 76). Подобные положения были и в Абаканской, Аскизской и Мелецкой управах.

С течением времени хакасы начинали вплотную заниматься земледелием.

В 1850 году исправник доносил, что в Кызыльской управе посажено гряд: картофеля 124, капусты 231, огурцов 82. Кроме того, было сделано распоряжение, чтобы в степных полях хакасы ставили градоотводы — из длинных жердей со вставленным в них железным оконечником; жердь обвивалась тонкой соломенной веревкой, а конец ее затаптывался в землю более чем на пол-аршина (там же, с. 76).

Большую помощь в разведении картофеля оказывал хакасам золотопромышленник З. М. Цибульский, уроженец села Балахтинского Ачинского уезда. В 1862 году он посеял в пользу инородцев 6 четвертей картофеля, а осенью собрал более сорока. Подобную помощь он оказывал почти ежегодно, за что енисейский губернатор П. Замятнин объявил золотопромышленнику благодарность (Енисейские губернские ведомости. — 1863. — № 15). По данным Кытманова, неплохие урожаи картофеля собирали и на севере края, в Енисейском уезде. Семена в этот далекий уголок были высланы Санкт-Петербургским вольноэкономическим обществом. В 1848 году картофель, выращенный из этих семян, достиг величины куриного яйца. Земский исправник сообщал енисейскому городовому лекарю, что картофель, разведенный в Бельской и Казачинской волостях, имеет водянистые свойства и в нем заметно некоторое гниение, что может отразиться на здоровье населения. Повсеместно разводить эту культуру в России стали с 1843 года, именно с этого времени правительство разрешило выкурку вина из картофеля (ЖМНП. — 1842. — Май. — С. 27).

Заметный след в истории Казенной палаты оставил Алексей Иванович Галкин. Красноярцы называли его чиновником совестливым. Судя по архивным материалам, это был человек кристальной честности.

Его отца, Ивана Ивановича Галкина, в Красноярске знали все. Он служил городничим, а с мая 1823 года стал председателем Енисейского губернского правления (Санкт-Петербургские ведомости. — 1823. — 4 мая). Как отмечает известный ученый, историк Г. Ф. Быконя, Галкин-отец получил дворянство за образцовую службу (Енисейский энциклопедический словарь. — Красноярск, 1999. — С. 124). Наверное, эти качества — «служить верно и нелицемерно» — и перешли по наследству от отца к сыну.

С февраля 1820 года начинается военная карьера Алексея Ивановича Галкина. Сначала — он подпрапорщик Сибирского гренадерского полка, через год — уже в полку графа Аракчеева. Но вдруг его переводят служить в Верхнеуральский гарнизонный батальон. Не прослужив и года на Урале, Галкин снова возвращается в полк Аракчеева.

В 1825 году в связи с болезнью Галкин-младший покидает военную службу. Погоны подпоручика он оставляет себе на память, а сам поступает в Военное министерство чиновником для письма. Однако карьера в столице у него так и не сложилась. Он возвращается в Сибирь, к родителям, в чине губернского секретаря. С 1826 года Алексей Иванович начинает работу в Казенной палате помощником комиссионера по развозу соли в пределах Енисейской губернии.

Но через два года его произвели в титулярные советники, он меняет место службы и становится заседателем Енисейского приказа общественного призрения.

В 1833 году он уже коллежский асессор, семейное положение его устойчивое, он живет в большом деревянном двухэтажном доме, доставшемся ему по наследству.

В 1835 году его усердие и труд отмечаются генерал-губернатором Восточной Сибири Семеном Богдановичем Броневским, с формулировкой «За аккуратность, чистоту и сбережение денег в размере 8357 рублей» Галкину объявляется благодарность. Отметим, что приказы общественного призрения занимались такими вопросами, как здравоохранение, благотворительность, и некоторыми финансовыми операциями. Например, им было предоставлено право приема вкладов на проценты и выдачи ссуд под залог имений. Фактически приказы носили характер долгосрочных ипотечных учреждений (История России. Кредитная система. — М.: Юкис, 1995. — С. 13). По тем временам через приказы общественного призрения проходили огромные суммы денег, и подобрать на эту должность человека грамотного и честного считалось делом сложным. Однако с Галкиным местной казне явно повезло. Многие высокопоставленные проверяющие отмечали, что больницы в Красноярске находятся в отличном состоянии и порядке. Но Галкина хвалили еще и за то, что он, как никто другой из местной чиновничьей братии, умеет ярко, выразительно и грамотно писать обзоры о проделанной работе.

Енисейский губернатор Иван Гаврилович Ковалев не раз напоминал своим подчиненным, что работу Галкина надо поставить в пример всем присутственным местам губернии (ГАКК, ф. 160, оп. 2, д. 47, л. 5).

Конечно, местные отзывы начальства Галкину были приятны, но они не вскружили ему голову. Приказ общественного призрения продолжал планомерно, без сбоев заниматься каждодневной работой. Цифры говорили, что с 1829 по 1835 год капитал приказа увеличился на 92 тысячи 252 рубля и 38 копеек. Кроме того, для больницы было заведено одежды, белья, посуды, инструментов и прочего на сумму 6113 рублей 30 копеек. [Штат губернского приказа общественного призрения состоял из 6 человек. Возглавлял его заседатель с годовым окладом в 1000 рублей. Помощник получал вдвое меньше. Под руководством заседателя работали секретарь, бухгалтер и еще 3 писца (ГАКК, ф. 796, оп. 1, д. 4185, л. 75).] Всего же за годы правления Галкина на лечение красноярцев было израсходовано 101 365 рублей 8 копеек. Причем лекарство для больных выдавалось бесплатно.

В 1835 году в приказе общественного призрения контролеры Казенной палаты проводят генеральную проверку и приходят к выводу — «все дела в совершенной исправности». Председатель Казенной палаты Иван Семенович Пестов приглашает его на службу на должность асессора. В формулярном списке появляется новая запись, где говорится, что Галкин не только был заседателем губернского общественного приказа, но еще и по совместительству исполнял должность казначея. Он «перевел через свои руки казенного интереса на 1 076 316 рублей 541/2 копейки» (ГАКК, ф. 160, оп. 2, д. 47, л. 5).

В Казенной палате Галкин быстро сумел проявить свои лучшие способности. В 1837 году — он советник хозяйственного отделения. Важная деталь: на эту должность его порекомендовал генерал-губернатор Восточной Сибири.

Известно, что после Пестова Казенную палату возглавлял очень недолго Семен Степанович Никифоров. После него довольно часто эту должность временно поручали исправлять Алексею Ивановичу Галкину.

В 1845 году он продолжал работать в палате, но затем следы его теряются.

В сентябре 1839 года управляющим Енисейской Казенной палатой назначили Ивана Кирилловича Высоцкого (ГАКК, ф. 160, оп. 1, д. 149, 156, л. 5 об., 1–15). Это был высокообразованный чиновник, боевой офицер и добрый, мудрый отец. Иван Кириллович родился в конце XVIII века на юге России в обычной дворянской семье. В 17-летнем возрасте окончил Ришельевский лицей и в 1813 году вступил в Саратовский пехотный полк, получив первое военное звание — подпрапорщика. Он по праву называл себя ветераном Отечественной войны 1812 года и с гордостью носил на мундире памятную медаль «За вступление в город Париж 19 марта 1814 года». Его военная карьера складывалась как нельзя лучше. В 1818 году ему присвоили звание поручика. Он несколько раз, как принято сейчас говорить, участвовал в локальных военных конфликтах, в основном с поляками. В 34 года заслуженно получил звание полковника. В 1830 году батальон под его командованием участвовал в подавлении польского мятежа, за что его наградили знаком отличия «За воинское достоинство 3-й степени». Грудь фронтовика украшали ордена Св. Владимира 3-й степени, Св. Анны 2-й степени. А также многие медали. Но в возрасте 37 лет он внезапно заболел, и дальнейшая военная карьера стала невозможной.