От Эдо до Токио и обратно. Культура, быт и нравы Японии эпохи Токугава
Шрифт:
Как и в случае с Гоэмоном, молва и театр кабуки быстро превратили Нэдзуми Кодзо в благородного разбойника, раздававшего украденное бедным. Японские историки одно время вообще сомневались в реальности обоих фольклорных героев. Однако исторические разыскания подтвердили — Нэдзуми Кодзо действительно существовал, но краденое он проедал, пропивал и проигрывал в азартные игры. Жизнь оказалась прозаичнее фольклора. Но один благородный жест Кодзо все же сделал: незадолго до ареста передал любовницам и четырем официальным женам письма, в которых отказывался от них и объявлял себя одиноким. Тем самым он спас женщин от казни, которая грозила им как родственницам опасного преступника.
Азартные игры погубили не одного Нэдзуми Кодзо. В течение трех столетий сёгунат боролся с этим злом всеми доступными средствами. В XVI веке первые европейские миссионеры описывали официальное отношение к азартным играм как к большому злу и бесчестию, “потому как те, кто играет, ставят то, что им не принадлежит, а потому могут превратиться в воров” [Ксавье, 1549]. При Токугава Иэясу игрокам рубили головы, которые после выставляли напоказ. Но эти суровые меры положения не изменили. Тогда начальник Городского магистрата Итакура Кацусигэ (1545–1624) изменил тактику и включил в кодекс новую статью: отныне если проигравший заявлял о своем проигрыше властям, ему возвращали деньги, а его удачливого оппонента препровождали на сто дней в тюрьму. Тоже не помогло: заявителей стали третировать. После этого бакуфу предусмотрело также их публичную реабилитацию, но и это не помогло — азарт оказался сильнее. Позднее, при пятом сёгуне Цунаёси, власти вернулись к смертной казни, на этот раз на кресте. С тем же результатом. Восьмой сёгун Ёсимунэ ввел огромные штрафы для игроков, а держателей притонов велел ссылать на отдаленные острова. Такое же наказание определили для шулеров. Как уже говорилось, они составляли основной контингент ссыльных.
Играли чаще всего в кости, и долгие часы за этим занятием проводили не только рабочие-поденщики с грошами в кармане, но и зажиточные горожане. В борьбе с адреналиновой зависимостью власти не преуспели. Зато некоторым гражданам на этой почве улыбнулась удача. Так, весной 1811 года обедневший столичный хатамото Хаями Дзиндзабуро с годовым доходом 200 коку риса начал продавать новое гомеопатическое чудо-средство, причем совсем недорого — 50 мон за упаковку. Оно якобы приносило удачу во всем, в том числе в игре. За три месяца неприметный хатамото, прежде расчищавший при выездах сёгуна путь для его кортежа, заработал сумму, равную 2 миллионам нынешних долларов США. И стал настолько приметным, что на него обратили внимание в бакуфу и посоветовали прекратить продажу порошков счастья, которые множили число игроков. Дзиндзабуро послушался совета и прекратил.
Мошенники разного рода встречались, конечно, и в Эдо, но по сравнению с Осакой в столице их было все-таки меньше, особенно в первой половине эпохи: сказывалась военноадминистративная специфика Эдо. Хорошо развитая торговля, услуги и производство, которыми славилась Осака, в сочетании с малочисленным самурайским контингентом создавали жуликам более благоприятные условия. Здесь доминировали экономические преступления. Их тщательнее планировали и изящнее исполняли.
Умэно Китибэй держал красильную мастерскую в Осаке. Денег ему не хватало, а он их любил — без денег жизнь казалась ему скучной. Поэтому в свободное время Китибэй промышлял грабежом, для чего придумал новый способ отъема денег, до него никем не освоенный: брал бумажный колпак, щедро сыпал в него перец и подкарауливал одинокого прохожего в безлюдном месте. Подойдя сзади, надевал колпак ему на голову, и пока жертва чихала и откашливалась, наш герой оперативно лишал ее наличности, которую хранили обычно в кошельке на поясе или во внутреннем кармане накидки. Бегал Китибэй хорошо, поэтому поймать его ни разу не удалось. Еще он любил обманывать менял. Брал серебряные монеты и шел в меняльную лавку, которых в Осаке было множество. По плавающему курсу менял серебряные моммэ на золотые рё, а потом, как бы засомневавшись, просил лавочника дать ему еще раз взглянуть на серебро — проверить, не ошибся ли в номинале. И ловко заменял настоящие монеты поддельными. Руки у него были такие же быстрые, как ноги, поэтому и здесь ему сопутствовал успех. Осакцы говорили, что в городе не было меняльной лавки, которая не пострадала бы от его криминального таланта. Как водится, сгубила Китибэя жадность. Девятнадцатого мая 1689 года, “работая” с очередным менялой, он заметил приказчика, вышедшего из той же лавки с огромной суммой 100 золотых рё (около 100 тысяч долларов США). Не устояв перед соблазном, Китибэй обманом завлек торговца к себе домой и там убил. Переход от мошенничества к разбою не удался — преступника схватили. На допросах Китибэй все рассказал о своей второй профессии и закончил жизнь на кресте, к которому его прибили большими гвоздями.
В Эдо мошенники и жулики такого профиля появились позднее, в начале XVIII века. Работали с учетом столичной специфики: город по духу самурайский, поэтому предпочтение отдавалось силовым приемам. Этот факт хорошо отражала тогдашняя пословица “Душа Эдо — пожары и драки” (кадзи то кэнка ва эдо но хана).
Среди мошенников-драчунов большую известность получил Ониадзами Сэйкити. Еще в детском возрасте у него проявился криминальный талант. Из торгового сословия его исключили и навсегда выслали из столицы. Однако Сэйкити тянуло в большой город, и для возвращения он воспользовался актерским даром: то оденется самураем и ведет себя точно гордый воин, то прикинется простым горожанином, а то и в благочестивого монаха перевоплотится. И так естественно у него все получалось, что ни патрули, ни проверки не помогали. С фантазией у Сэйкити тоже было все в порядке. Правда, начинал он свои операции всегда одинаково — со скандала и драки рядом с намеченной жертвой. “Объект” целенаправленно вовлекали в потасовку и колотили. А затем избитого, еле передвигавшего ноги человека до нитки обирали сообщники Сэйкити. Драки в городе случались часто, поэтому никого не настораживали и неизменно собирали толпу зевак. Или же скандал затевался рядом с богатым домом, и тогда главной задачей было втянуть в драку домочадцев — а сообщники Сэйкити тем временем утаскивали через окна и двери все, что плохо лежит. Подраться эдосцы любили, поэтому обычно удача преступникам улыбалась. Мошенник использовал свой талант и для организации заказных поджогов, но поймать его не удавалось. Сэйкити до того замучил стражей порядка своей неуловимостью, что его объявили в розыск по всей стране — в то время такой “чести” мало кто удостаивался. В конце концов Сэйкити изловили, когда он с двумя сообщниками давал “гастроли” в провинции Исэ (префектура Аити), и переправили в Эдо. Там его казнили 27 июня 1805 года.
С тех пор криминальная обстановка в Японии сильно изменилась, да и полиция освоила совершенно новые занятия. Поздней ноябрьской ночью 2009 года в районном отделении полиции раздался звонок. Не назвавший себя мужчина сообщил, что в соседнем парке шумит молодежь и мешает ему спать. Через пять минут машина с двумя полицейскими прибыла в парк, но там никого не было: на месте остались лишь окурки и банки с недопитым кофе. В доме напротив один из жильцов выглянул в окно, убедился в приезде полиции и задернул штору. Полицейские уехали. В ту ночь за двенадцатичасовое дежурство они получили 45 телефонных звонков, в том числе восемь примерно такого же содержания. Выехали во всех случаях.
В 2009 году в японскую полицию поступил 1 миллион 40 тысяч такого рода вызовов — на 150 тысяч больше, чем пять лет назад. Один гражданин пожаловался полицейским, что в его многоэтажном доме соседка тайком держит домашних животных, хотя жилищный устав это запрещает. А число обращений по поводу серьезных правонарушений за тот же период сократилось с 740 до 570 тысяч — их стало почти вдвое меньше, чем жалоб по поводу шума. Специалисты проанализировали ситуацию и пришли к выводу: главная причина явления — в традиционной для Японии ритуальности межличностных контактов. Обращаться напрямую к незнакомому человеку в Японии не принято, с претензией или просьбой — тем более. Стимулирующую роль сыграл также принятый в 2005 году закон о защите личной информации. Он запрещает организациям, в том числе полиции, разглашать имена клиентов и заявителей. Обращаться по любому поводу в органы власти стало проще и безопаснее.
За одиннадцать месяцев 2010 года японская полиция получила 987285 “холостых” звонков (на 18872 больше, чем в 2009 году). Этот показатель с 2004 года неуклонно растет, и в 2010 году они составили почти треть всех звонков в полицию. Звучали просьбы починить стиральную машину, помочь сменить место на придомовой парковке, собрать сведения о девушке, с которой молодой человек познакомился в интернете, и так далее. По этому поводу можно веселиться или огорчаться, но от этого никуда не денешься — чудаки всех мастей и оттенков всегда были, есть и будут в любом обществе. В Японии к их неизбежности прибавляются две тесно связанные между собой национальные особенности: конфуцианский патернализм и вытекающая из него абсолютная убежденность потребителя в сервисном характере государственной службы. Отсюда усугубляющееся “младенческое” поведение населения.
Впрочем, есть и объективные причины. Япония — страна долгожителей, и среди них немало одиноких людей, больных и страдающих потерей памяти. Бывает, им требуется срочная медицинская помощь. Из больницы надо возвращаться домой, а обратная транспортировка пациентов страховкой не предусмотрена. И денег на обратную дорогу с собой нет, и проводить некому. Из этих затруднительных ситуаций больницы выбираются сами, давая денег взаймы или доставляя пожилых пациентов машинами “скорой помощи” за свой счет. Но иногда машин не хватает, и тогда они вызывают, конечно, полицию. Полицейские и рады бы отказаться, но опасаются — не дай бог, с пожилым пациентом по дороге что-нибудь приключится… Заявка зарегистрирована, значит, ответственность на них. И приходится черно-белым полицейским машинам работать в качестве такси — не очень часто, примерно один раз в полтора-два месяца на один столичный райотдел, но в последние годы все чаще. Центральные СМИ обозначили проблему и призвали Министерство труда и благосостояния что-то делать.
Что касается “нормальной” преступности, то она в Японии неуклонно снижается: в 2010 году число зарегистрированных правонарушений составило менее 1,6 миллиона случаев на всю страну. Это показатель 1987 года. По сравнению с 2009 годом цифра уменьшилась на 6,9 %. Спад продолжается восьмой год подряд. Число убийств сократилось на 2,5 % и составило 1067 случаев — это самый низкий результат за всю послевоенную историю [Ёмиури, 6, 11, 15 января 2011 года].
Однако такое благополучие имеет и обратную сторону. Шестого января 2010 года в Токийское полицейское управление позвонили коллеги из Гонконга: “Мы обнаружили партию часов и драгоценностей в почтовых отправлениях из Японии. Располагаете ли вы информацией о краже в ювелирном магазине ‘Тэнсёдо’?” Токийская полиция информацией располагала, но злоумышленники и судьба краденого оставались для нее загадкой. Трое “гастролеров” из Гонконга действовали просто: пробили дыру в стене ювелирного магазина “Тэнсёдо” в престижном квартале Гиндза и унесли драгоценности стоимостью 2,5 миллиона долларов США. На родине их задержали, и они сознались, что в декабре 2009 года прибыли в Токио по туристическим визам. Купив в хозяйственном магазине гидравлический домкрат и еще кое-какие инструменты, 2 января они вошли в ювелирный салон через стену, воспользовавшись новогодним безлюдьем в центре Токио. Драгоценности отделялись от внешнего мира пятью сантиметрами бетона. Два дня спустя они, не мудрствуя, отправили награбленное по почте в Гонконг и вернулись из “турпоездки” на родину. В отличие от Японии, в Гонконге грабят часто и с выдумкой, поэтому там полиция начеку, и преступникам с каждым годом приходится все труднее. Гангстеры начали искать выход — и нашли его в богатой и спокойной Японии. По данным японской полиции, в 2004–2009 годах выходцы из Китая и Гонконга совершили 117 крупных ограблений магазинов (в среднем один раз в два месяца). Из них раскрыто было только одно. Ограбление салона “Тэнсёдо” стало вторым [Ёмиури, 01.02.2010].
Главная тюрьма
В Токио есть район Кодэмматё. В эпоху Токугава тут располагалась главная тюрьма, куда свозили преступников со всего востока страны. Здесь проводили следствие, вершили суд и казнили.
Тюрьма представляла собой просторную усадьбу размером с городской квартал (почти 9 тысяч м2) и состояла из трех блоков: в первом располагалась тюремная администрация, во втором содержались заключенные, в третьем пытали и казнили. В штатном расписании тюрьмы значились 50 служащих в ранге досин и 30 рядовых тюремщиков (во второй половине эпохи Токугава штат увеличили до 58 и 38 единиц соответственно). Начальник тюрьмы имел ранг хатамото, но (редкий случай) без права аудиенции у сёгуна. Жалованье ему полагалось также довольно скромное — 120 коку плюс десять годовых пайков риса на иждивенцев.
Бессменными — в девяти поколениях! — начальниками тюрьмы в Кодэмматё служили самураи из клана Исидэ. Первый Исидэ (тогда он носил другую фамилию) начинал работать надсмотрщиком еще при Иэясу. Самым известным представителем фамилии стал его сын Исидэ Ёсифука (16151689). Во время Великого пожара годов Мэйрэки (1657) он без согласования с начальством принял решение, о котором впоследствии много говорили. Под гул и треск наступающего огня он объявил заключенным, что, спасая их жизни, выпускает их на волю. Но требует вернуться в тюрьму после пожара. И пообещал, что тем, кто вернется, при вынесении приговора будет учтена верность моральному долгу (гири). Сбежавших же будут преследовать до конца жизни, и не только их самих, но и членов их семей. Рассказывали, что несколько сотен заключенных благодарили его чуть ли не со слезами, а после пожара все вернулись в тюрьму.
Учитывая общечеловеческую склонность идеализировать или, по крайней мере, приукрашивать прошлое, стопроцентный возврат в тюрьму может показаться сомнительным. Однако документально подтверждено, что всем вернувшимся, в том числе смертникам, бакуфу смягчило наказание на один “пункт”. Несомненно и то, что этот случай повлиял на практику исполнения наказаний: это отражено в нескольких статьях современного закона о содержании заключенных. И не только на практику исполнения, но и на само определение наказания. Простой пример: попытка скрыться с места дорожно-транспортного происшествия сегодня наказывается в Японии так же строго (при небольших ДТП даже строже), как и само нарушение правил.
Прославившийся этим эпизодом Исидэ Ёсифука вошел в историю не только как начальник главной тюрьмы, но и как ученый-филолог научной школы кокугаку, опубликовавший собственные комментарии к классической “Повести о Гэндзи” (Гэндзи моногатари), а также несколько поэтических сборников.
В сословном обществе заключенные не могли находиться все вместе, тем более что тюрьма одновременно была следственным изолятором, и основную долю арестантов составляли подозреваемые и обвиняемые, но еще не осужденные. Поэтому все камеры в тюрьме Кодэмматё делились на четыре типа.
В камерах первого типа (агари дзасики) содержались не самые богатые, но знатные хатамото с годовым доходом до 500 коку риса, а также высшие священники. Пол их камер был устлан соломенными циновками хорошего качества, такими же, как в жилых комнатах. Камеры представляли собой клетки, отделенные от тюремного коридора толстым вертикальным брусом от пола до потолка с просветом толщиной в руку.
Камеры второго типа (агария) предназначались для прямых вассалов хатамото, удельных князей, чиновников (гокэнин) низших и средних рангов, обычных монахов. Здесь тоже лежали циновки, но простые — такими устилали в домах коридоры и подсобные помещения. Во втором отделении существовала и женская камера.