Чтение онлайн

Переноска покойника к месту кремации. Источник: EA1

Женщины, с которыми сёгун делил ложе, после его кончины должны были вести заранее определенный их статусом образ жизни. Вдова сёгуна обрезала свои волосы и клала их в гроб мужа. После окончания траура она брала себе другое имя, указывающее на ее вдовство (обычно с окончанием ин), покидала Большой внутренний покой и селилась в глубине замка Эдо или поблизости от него, проводя время в уединении и молитвах. Так же поступали наложницы сёгуна (кроме той, чей сын становился следующим правителем): они остригали волосы и покидали замок. Для расселения любимых женщин сёгуна было построено несколько усадеб в храмовом квартале Сакурада. Всем женщинам пожизненно сохраняли жалованье и привилегии, которыми они пользовались при жизни покровителя, но вернуться в дом родителей они уже не могли: не позволяла печать избранности. Остаток своих дней женщины должны были провести там, где они соприкоснулись с властью. Покидать отведенную резиденцию им запрещалось до конца жизни. Можно было выезжать либо на молебны в фамильную усыпальницу Токугава, либо в главный корпус замка Эдо с ритуальными визитами. За нарушение режима налагался домашний арест с полной изоляцией. Ни болезнь родителей, ни состояние собственного здоровья не давали затворнице повода навестить отчий дом. Лечились женщины здесь же, у придворных врачей, а после смерти отправлялись отсюда в последний путь. Верность памяти сёгуна значила больше, чем предписанное конфуцианством почтение к родителям или радости мирской жизни. Отбыв двадцать лет в уединении и молитвах по ушедшему господину, они получали право уйти в монастырь и стать монахинями (бикуни).

После смерти пятого сёгуна Цунаёси его любимая наложница по имени Синтэндзи приняла имя Сэйсинъин и поселилась в квартале Сакурада. Однако на восьмой год после смерти правителя, в 1717 году, она переехала в столичный район Иида. Вскоре она получила из замка распоряжение постричься в монахини и заключить себя под домашний арест “за оскорбление памяти покойного”. За исполнением приказа поручили проследить воинскому клану Нагасава, что он и делал следующие 22 года. В 1739 году женщина умерла отшельницей. Тот факт, что пятый сёгун оставил о себе не лучшие, мягко говоря, воспоминания и большинство его указов было отменено сразу после его смерти, никак не сказался на судьбе его возлюбленной.

Кремация. Источник: НА

Похороны супруги правителя также были торжественными, но проходили с меньшим размахом. О смерти сообщали не через месяц, а всего через три дня, и на следующее утро главы “трех великих домов” и находившиеся в столице удельные князья съезжались в замок с соболезнованиями. Затем двое суток длился буддийский ритуал прощания. Усопшую одевали в белое кимоно специального покроя, делали ритуальную посмертную прическу и сажали на стул из гнутого дерева. В течение всей траурной процедуры она оставалась в сидячей позе. Это было общим правилом — простых покойников также доставляли к месту кремации в сидячем положении.

Погребальные урны Сзажжеными фонарями. Источник: НА

Супругу сёгуна хоронили через двадцать дней после ее смерти. По территории замка коляску с гробом везли служанки женской половины, а от ворот до храмовой усыпальницы — мужская прислуга. В помещениях курили фимиам, и похоронная “плачущая коляска” накигурума громко скрипела, символизируя плач замка по ушедшей хозяйке. В одежде провожающих главным цветом был белый. Траурная процессия двигалась к храму через весь город пешком. Фрейлины ехали в паланкинах, другим маршрутом, отдельно от мужчин. Заупокойный обряд отправляли в храме по буддийскому канону, но знатных покойников не кремировали. В течение всего периода Токугава в Японии сохранялись и кремация, и захоронение, но их место в общественной жизни было неодинаковым. К кремации, одобряемой буддизмом, часто прибегали простолюдины. Конфуцианская же идеология кремацию не поощряла и предписывала хоронить покойников в земле. При Токугава официальные, в том числе похоронные ритуалы исполнялись в соответствии с требованиями неоконфуцианства, ставшего чем-то вроде государственной религии. Таким образом, знатных людей в основном хоронили, а простолюдинов — сжигали. К концу эпохи Токугава кремация окончательно сдала свои позиции, однако позднее этот обычай восстановили по практическим соображениям. Так сложилась традиция, по которой сёгунов и их жен отпевали по буддийскому обряду, а хоронили — по конфуцианскому.

Косметический набор из приданого Тиёхимэ. Лак, золото

Смена хозяйки женской половины была вторым по значимости событием в жизни замка после смерти сёгуна. После похорон следовала рассылка подарков от имени умершей всем, с кем она контактировала при жизни. Адресатов было много: вся высшая столичная знать, начиная с родственных сёгунам “трех великих домов”; руководство бакуфу; породнившиеся с семьей сёгуна удельные кланы и так далее. Древний обычай, направленный на продление благодарной памяти об ушедшем человеке, принял в замке Эдо королевский масштаб. Супруга сёгуна распоряжалась практически всем, что было на женской половине, поэтому от ее имени рассылались предметы и произведения высокой художественной ценности, изделия самых известных мастеров Японии. Подарки должны были радовать. С таким расчетом их и подбирали.

К этому рубежному моменту приурочивали и кадровые перемещения на женской половине. Временно нанимавшиеся служанки низших рангов оставляли службу. Это было самое подходящее время и для ухода фрейлин: новая хозяйка еще не вошла в дом, и увольнение не расценивалось как дезертирство. И те, кто уходил, и те, кто оставался, получали щедрые премиальные: от 200рё золотом фрейлинам 1-го ранга до 10 рё прислуге 20-го. Даже этой минимальной суммы (около 10 тысяч долларов США) городской девушке было достаточно, чтобы устроить свою жизнь за пределами замка.

Другую легальную возможность перемещения из замка фрейлины получали после замужества дочерей сёгуна. Дочери обычно становились невестками влиятельных удельных князей и как члены семьи селились в их столичных резиденциях. Князья строили молодым отдельные хоромы, а замок Эдо обеспечивал богатое приданое и несколько десятков человек прислуги из своего штата. За девушкой закрепляли младшего госсоветника, который от имени бакуфу следил за ее делами и оказывал поддержку. Одно из самых крупных в истории приданых досталось старшей дочери третьего сёгуна Иэмицу по имени Тиёхимэ (1637–1699) — 5 тысяч рё золотом и 122 человека обслуживающего персонала [Фукаи, 2008].

Писать о прошлом, которого сам не видел и не испытал, всегда трудно. Особенно, если это прошлое другой страны и другой культуры. Сохранившиеся о нем сведения, во-первых, неполны, во-вторых, не всегда точны, в-третьих, всегда субъективны. Потому что оставлены нам такими же простыми смертными, которые по части объективности далеко не боги. Это даёт некоторые основания для экстремальных утверждений вроде того, что изучать историю вообще нет смысла, ибо объективно познать прошлое невозможно в принципе. Такие утверждения делаются регулярно, но исторические книжки все равно пишутся, а некоторые их еще и читают.

Причин тому, видимо, две. Первая: эволюционно-биологически обусловленное любопытство разумного животного под названием “человек” ко всему непознанному. Вторая: обусловленная тем же самым наша способность оперировать неполным и неточным знанием. Без нее многие поколения наших предков просто не выжили бы в мире, о котором они мало что знали. Но зато они понимали, что знание прошлого помогает в настоящем — вынесенная на обложку книги восточная мудрость тому свидетельство. Так что любой читающий эти строки имеет полное право считать себя типичным представителем разумного человечества. Впрочем, как и автор этой книги, взявшийся писать о том, чего сам не видел. У него, у автора, вышеназванные эволюционнобиологические черты тоже присутствуют.

Что из этого следует? То, что по ходу чтения книги у читателя на совершенно законных основаних могли и должны были возникать сомнения: а точно ли так вй было на самом деле? А бывало ли по-другому?

Конечно, бывало и по-другому. Что-то происходило не так, как описано в книге, но сведения об этом либо не сохранились, либо оказались недоступны автору. Искренне надеюсь, что принадлежащий к разумному человечеству читатель это понимает. Свою главную задачу автор видел в том, чтобы не написать того, чего в действительности не было вообще. Если это удалось, значит, был смысл складывать слова в предложения, абзацы и главы этой книги.

На русском языке:

Богданович Т. А. Очерки из прошлого и настоящего Японии / История Японии. Сост. С. Шумов, А. Андреев. М.: Монолит-ЕвролинцТрадиция, 2002 (1905).

Венюков М. И. Извлечения из законов Гогенсамы / Обозрение Японского архипелага в современном его состоянии. Ч. 3. С.-Петербург, 1871.

Головнин В. М. Записки о приключениях в плену у японцев. М.: Захаров, 2004 (1816).