Чтение онлайн

После некоторой паузы до опального дружинника наконец-то дошел смысл шутки, и он раскатисто засмеялся. Следом за ним стали смеяться остальные.

– А ты не из робкого десятка, княже, – одобрительно заметил он. – Не у многих хватило бы духу шутки шутить перед собственной смертью.

– А в чем мои воины перед тобой провинились, Гремислав? – спокойно осведомился Константин. – Ну, понятно, что ты на меня обиду затаил. Хотя если разобраться, то кроме самого себя тебе виноватить некого. А их-то за что?

– Такой, стало быть, им выпал жребий, – пожал плечами Гремислав. – Не поехали бы они сюда с тобой – жить бы остались.

– Маньяка-то хоть пожалей.

– А ты меня пожалел?! – крикнул Гремислав.

– Я тебя по Русской правде судил, – твердым голосом ответил Константин. – Божьего суда ты сам испугался – сбежал.

– Как же, по правде, – издевательски засмеялся Гремислав. – А когда я тебе три года назад девок свежих, почитай, кажный месяц таскал, а потом, чтоб огласки не было, их в Оке вылавливали – это как? Что об этом в Русской правде сказано? Коли по закону решил жить, так с себя бы и начал. А я всего одну и попортил. К тому же и ту не убивал – сама она в Проню кинулась. Да и брат ее – он же и вправду на меня бросился. Что мне оставалось?

Объяснять, что три года назад его, Константина Орешкина, вовсе и не было в княжеском теле, смысла не имело, поэтому он ограничился лишь лаконичным замечанием:

– Брат ее без меча был, так что ты безоружного убил.

– Без меча, – хмыкнул Гремислав. – А ты знаешь, княже, как легко простой лопатой человеку глотку порвать? Я бы тебе сам показал на мальце твоем подыхающем, токмо жаль, что лопаты под рукой нет, да и поспешать мне надобно. Я уж тут и так подзадержался, четыре дня тебя вынюхивая да высматривая.

– Маньяк, встань сзади меня, – шепнул Константин. – Как только стрелы полетят в нас, ты тоже падай. Только так, чтоб я тебя накрыл. Авось не заметят, а добивать не пойдут. Мне-то уже так и так конец.

– Сам вставай, – буркнул ведьмак. – Если от Вассы спас, так думаешь, что я вовсе ни на что не годен?

– Ты что, княже, Русскую правду вспоминаешь или молитву читаешь? – поинтересовался Гремислав.

– Скорее, псалом, – откликнулся Константин.

– Оно, конечно, без покаяния душу христианскую негоже в ирий отправлять, одначе поспешить бы тебе надо.

– Ночь длинная. Куда тебе торопиться-то? На сук?

– Когда я на нем болтаться буду, тебя уже давно черви сожрут, – огрызнулся Гремислав. – А спешу я, потому как еще потрапезничать собираюсь. Вон у вас сколько снеди с собой, а господь велел делиться. Не пропадать же добру попусту. Ну, будя тут с вами рассусоливать.

Он поднял руку кверху, намереваясь отдать команду своим стрелкам, но в это мгновение откуда-то из-за спины стоящей у костра парочки раздался громкий женский голос:

– Не спеши, Гремислав. Нынче мое время наступило трапезничать.

Константин и ведьмак невольно оглянулись. У противоположного края полянки неподвижно стояла женщина. Ее некогда белый саван, сейчас изрядно перепачканный землей, легко колыхался на невидимом ветру, хотя Константин готов был поклясться, что не чувствует даже малейшего дуновения. И сразу на всех присутствующих пахнуло нестерпимо удушливым, тошнотворно сладким запахом тлена и разложения.

Женщина приблизилась, и Константин с ужасом узнал в ней Вассу. Шла она, почти не касаясь земли. Губы и подбородок ее были запачканы чем-то алым, а рот кривился в злой усмешке.

Она миновала, не останавливаясь ни на мгновение, стоящих возле костра, сделала еще три шага и, остановившись в нескольких метрах от всадников, хищно провела по губам синеватым распухшим языком. Усмешка на ее лице стала еще шире, отчего уголки рта лопнули, не выдержав такого натяжения, и это было последней каплей, вызвавшей жуткую панику.

Дико ржали кони, вырывая поводья из рук всадников и стремясь ускакать куда угодно, лишь бы подальше от надвигавшейся на них нежити. Три стрелы все же просвистели в воздухе, но с поднявшихся на дыбы коней промахнулся бы и самый меткий лучник.

– А-а-а!

– Упырь!

– Спаси, сохрани и помилуй!

– Гремислав, иуда, куда ты нас привел?!

– Мамочка, родненькая, маманюшка моя! – верещал тоненьким голоском, убегая без оглядки в мрачную лесную чащобу, бородатый широкоплечий мужик.

Константин не знал, как там Маньяк, но что до него самого, так он тоже с радостью бы ударился в бега куда глаза глядят, но ноги стали будто ватные. Они и на месте-то стоять не хотели, то и дело подгибались, куда уж там в бег ударяться.

Так он и стоял, оцепенело взирая на паническое бегство всей разбойничьей шайки Гремислава, пока с поляны не исчез самый последний из них. Сама Васса таким же мерным неторопливым шагом спокойно дошла до ее края, после чего повернулась к Константину. Она поднесла руку к лицу, медленно вытерла саваном свои кроваво-красные губы и выдохнула:

– Даже ведьма, княже, добро завсегда помнит. Не ведаю, какое воздаяние меня ждет за зло, при жизни содеянное, но хоть после нее нашелся добрый человек – уберег. Ныне же я тебе, княже, долг свой сполна уплатила, до последней куны. Не так мне с тобой, конечно, повстречаться хотелось бы, да, может, оно и к лучшему. А то, глядишь, не удержалась бы и впрямь приворожила.

Князь молчал, продолжая оставаться в каком-то странном оцепенении. Васса понимающе улыбнулась, глядя на лицо Константина:

– Не баская я в таком-то наряде да с такой рожей, верно? – и, не дождавшись ответа, заметила: – Ан и ты, княже, плоховат ныне. На глазах темнота в тебя вступает. Совсем скоро в тебе от тебя самого ничего не останется. Но в этом уж, извиняй, я тебе помочь не в силах.

– Я понимаю, – кивнул Константин. – Жаль только, что с друзьями попрощаться не успею.

– Кто знает. Может, и успеешь, – загадочно вымолвила Васса.

– А что… там? – помедлив, спросил Константин.

– Известно что, – хмыкнул ведьмак. – Муки вечные с чертями рогатыми.

– Ты этих сказок в церкви наслушался поди, Маньяк, – невесело усмехнулась Васса. – Нет, милый. Попам, понятное дело, лишь бы людишек запугать, чтоб грехов творили помене. Они и соврут – недорого возьмут. На самом-то деле все и попроще, и помудрее, – построжела она лицом и вновь обратилась к князю: – Только ты об этом не думай. У тебя дорожка иная. Наособицу от всех прочих.