Чтение онлайн

Но вот свершился переворот, и власть упала к ногам большевиков. Они долго не могли поверить, что все оказалось столь просто, что никто им поначалу даже не сопротивлялся. А они ждали отпора, потому всю накопившуюся ненависть к «буржуям» стали выплескивать на городского обывателя. Революция стала «звереть» на глазах, она утвердила «звериное право» толпы на самосуд. Людей хватали без разбора и без суда – к стенке.

«Пролетариат не победил», пишет Горький, а революция эта привела пока лишь к междоусобной бойне. Причем главный ее грех – в том, что она не возвысила человека, а низвела его до уровня зверя или скота – кого как. А ленинский призыв «грабь награбленное» фактически узаконил элементарный бытовой грабеж, разбой и ничем неприкрытый бандитизм.

Да и сами вожди, которых Горький имел неудовольствие наблюдать, «уже отравились гнилым ядом власти… Слепые фанатики и бессовестные авантюристы сломя голову мчатся якобы по пути к социальной революции – на самом деле это путь к анархии, к гибели пролетариата и революции». Горький верит, что «разум рабочего класса, его осознание своих исторических задач скоро откроет пролетариату глаза на всю несбыточность обещаний Ленина, на всю глубину его безумия…» Путь Ленина – это путь в кровь. Ленин – не чародей, а «хладнокровный фокусник, не жалеющий ни чести, ни жизни пролетариата».

Первый итог революции для Горького страшен: похоронили совесть и стало «не стыдно» убивать, равнодушно наблюдать за бессудными расстрелами знакомых людей, не стыдно стало жить жизнью скота.

Ленин для Горького конца 1917 – начала 1918 года – личный враг, ибо он повел Россию на эшафот. Но Горький не был бы Горьким, если бы был последователен в своих оценках. Сменив диоптрии на своих политических очках, он стал различать то, чего ранее не замечал, – революция «не только ряд жестокостей и преступлений, но также ряд подвигов мужества, чести, самозабвения, бескорыстия». Он с удивлением обнаружил, что «большевики -… тоже люди, как все мы, они рождены женщинами, звериного в них не больше, чем в каждом из нас. Лучшие из них – превосходные люди, которыми со временем будет гордиться русская история».

Заметил, что продолжает работать Академия наук, университет, создаются новые институты. И вывод делает: раз работает «мозг нации», значит не за горами наше духовное возрождение.

Уж не посетили ли Горького громилы из ЧК и не пригрозили ли «шлепнуть» его, если пластинку не сменит? * Да нет. Никто ему не грозил. Он сам такой: над чем утром плачет, над тем вечером смеется. Либо наоборот.

Напомним: в июле 1918 г. газету «Новая жизнь» большевики закрыли, и Горький остался наедине со своими «несвоевременными мыслями». Немного поостыв, понял: большевиков ему не переделать, дихлофосом их не выведешь, а потому самому следует как-то приноровиться к жизни в их обществе.

И Горький принял мудрое решение: делать все от него зависящее, чтобы не погибли хотя бы русская культура и наука.

Весной 1918 г. он основывает издательство «Всемирная литература», объединяет вокруг него более 300 литераторов и дает им реальную работу, т.е. попросту спасает от голодной смерти.

В 1919-1920 гг. Горький написал гору писем во спасение русской науки. Для ученых работу не надо было «придумывать», они и так работали из последних сил. Их надо было просто кормить. И Горький, заручившись поддержкой Ленина, создает Комиссию по улучшению быта ученых (КУБУ), да еще открывает в Петрограде, в бывшем великокняжеском дворце, Дом ученых.

Как видим, в годы гражданской войны Горький был еще за русскую интеллигенцию, он жалел ее, делал, что мог, чтобы она не вымерла от голода. С Лениным по этому вопросу взаимопонимания у него не было. В сентябре 1919 г. Горький писал вождю: «Для меня стало вполне ясно, что “красные” такие же враги народа, как и “белые”. Лично я, разумеется, предпочитаю быть уничтоженным “белыми”, но “красные” тоже не товарищи мне». Что его так возмутило? Оказывается то, что большевики, пытаясь ввести в управляемое русло разгул русской вольницы, т.е. политическую и бытовую уголовщину, решили сражаться с теми, кто им и сопротивляться не в состоянии, т.е. с русской интеллигенцией. Очень просто и удобно, да и отчитаться легко.

И все же личной трагедией для Горького стало другое: его влияние на большевистских вождей уже в 1919 г. заметно упало. Это больно ударило по его самолюбию: несмотря на его энергичные хлопоты, в 1919 г. расстреляли великих князей. Не смог он помочь и А. Блоку выехать на лечение в Финляндию: боялись – не вернется. Не спас жизнь и своему соратнику по «Всемирной литературе» Н. Гумилеву.

Но многих Горькому спасти все же удалось. Однако почти у всех от этого его гуманизма оставался неприятный осадок. 17 декабря 1920 г. А. Блок записал в дневнике: «Правление Союза писателей. Присутствие Горького (мне, как давно уже, тяжелое)».

В том году Россию, как известно, посетил английский писатель Герберт Уэллс. Затем стал печатать в английских газетах статьи об этой поездке. Д. Мережковский (он уже жил эмигрантом) пишет Уэллсу открытое письмо: «Вы полагаете, что довольно одного праведника, чтобы оправдать миллионы грешников, и такого праведника Вы видите в лице Максима Горького. Горький будто бы спасает русскую культуру от большевистского варварства.

Я одно время сам думал так, сам был обманут, как Вы. Но когда испытал на себе, что значит “спасение” Горького, то бежал из России. Я предпочитал быть пойманным и расстрелянным, чем такспастись.

Знаете ли, мистер Уэллс, какою ценою “спасает” Горький? Ценою оподления…

Нет, мистер Уэллс, простите меня, но Ваш друг Горький – не лучше, а хуже всех большевиков – хуже Ленина и Троцкого. Те убивают тела, а этот убивает и расстреливает души…».

Но и такая помощь не всегда удавалась Горькому. Он стал раздражать вождей своей назойливой гуманностью. И постепенно перестал быть для них «любимым товарищем». «Не хочу навязываться с советами, – пишет Ленин Горькому, – а не могу не сказать: радикально измените обстановку и среду, и местожительство, и занятие, иначе опротиветь может жизнь окончательно». Это, конечно, не дружеский совет, это – угроза вождя революции…

Горький – не грех и повторить – слишком глубоко влез в практическую политику и стал путаться под ногами, мешать. В 30-х годах он сам вспоминал, что Ленин, однажды, как бы шутя, сказал ему: «Не поедете – вышлем». И выслали бы в 1922 г. на «философс-ком пароходе» вместе с несколькими десятками философов, историков, писателей, экономистов и др. А согласившись на индивидуальную «высылку», Горький уехал вроде бы сам и «на срок» – полечить легкие. И путь назад ему был не заказан.

16 октября 1921 г. Горький пересек границу Советской России.

То, что его выставили почти насильно и он уехал злым на большевистский режим, доказывают и самые первые выступления Горького за рубежом: брошюра «О русском крестьянстве» (1922 г.), да публикация его протестов против процесса над эсерами (июль 1922 г.) и судебного преследования патриарха Тихона.

Одним словом, Горький покинул Советскую Россию очень «сердитым товарищем».

Сначала Горький поселился в Германии. Но сразу стал хлопотать об итальянской визе. Как только получил ее, уехал из катастрофически нищавшей Германии.