Чтение онлайн

Пётр действительно обалдел застав вместо подростка девицу. Но потом решив, что что-то хозяин перепутал, полез париться. Не без того — хохотнул. Не умер же никто, жаль напугал, убежала. Сладкая банька бы была. До полночи гуляли за столом. Гоготали привезённые шуты. Шумели хмельные гости…

Кэт прикладывала ухо к двери. Нет. К ней никто не шёл. Да и наутро ей даже слова никто не сказал об этом, значит, пронесло и Пётр не признал в бане её.

Кэт спать не могла. Как уснёшь при таком тарараме. Когда она осмелилась выйти во двор, то темнота поблекла. Подпрыгнув присела на перекладину крыльца. Хорошо! Ночью прошла гроза. Морило не зря. Тяжёлые тучи за ночь вылили на землю все свои запасы и к рассвету медленно уползли за верхушки огромных дубов. Розовел восход. Из-за этих проклятых великанов не видно солнца, но ведь оно уже взошло. Вон как посветлело небо и золотятся края туч. А лужи-то, лужи точно зеркала кусок. Кэт не выдержав вышла встречать новый день за калитку в огород. Должно быть хороший день сегодня будет. Почёсываясь выполз Меншиков и послал за водой, умываться и за квасом в погреб похмеляться. Жалея о том, что ноги всего лишь две, а не четыре, Кэт побежала, пытаясь угадать, куда впервой и о том, что тот испортил ей всю картину такого замечательного утра. Сунув ему квасу и получив затрещину, оказывается — не угадала, отправилась за водой. Пётр появился позже. Кэт старалась не смотреть на него. Ей всё время хотелось рассмеяться. Такая дерзость бы не лезла ни в какие ворота. Но он, казалось, не обращал на неё внимания. Они с Меншиковым тихо переговаривались о своём. Уф! Пронесло! Её секрет не выплыл наружу, а мог моментально.

Кэт обрадовалась, а зря. Тот пикантный эпизод в бане для Петра без зацепки не прошёл. Эта история не ведая того пробудила в нём любопытство. Он сам не желая для себя принялся присматриваться к подростку, следить за ним. Зачем? вот этого и сам пока не знал, но делал. А с Николкой какое-то время спустя, стал задумчивым и вместо разговоров погружался в молчание. А случись пройти мальчишке мимо, он смотрел вслед удаляющейся стройной и гибкой фигурке, как будто надеясь разгадать допекающую его тайну. Сам себе усмехался и, окликнув махавшего топором мастерового, вставал рядом: «Чёрте что чудится!»

Кэт же, вчерашней ночью её мысли о том, что царь ничего не понял, показались правильными и удачными, но теперь ловя на себе его взгляды, она уже не была в этом так уверена. А может ей всё это просто казалось, ведь не разоблачил… Не показалось, Пётр посматривал… Его подстёгивало желание проверить своё чутьё. И если то правда, вывести озорницу на чистую воду. Он специально отталкивал мысль, что его тянет к этому мальчишке. Уж скорее под этой одеждой прячется девочка. «Не сошёл же я, в самом деле, с ума! Но тогда это самый что ни на есть сумасшедший случай в моей жизни». Он пожелал разобраться. Особенно, когда выехали на новые верфи, ему предоставилось таких возможностей хоть пруд пруди. Стояла страшная спека. Всё поникло, сохло и не жило. Трудно было выживать не то, что работать. Рабочий люд охая и крякая, маясь от жары пыхтел. Но куда ж деваться, надо было торопиться. Строили ладьи для большого дела. Впереди ждали баталии. Собирались воевать шведа. Тольке погоде наплевать было на царские планы, и солнце посмеиваясь жагарило на весь запал. Спасаясь лили на себя воду вёдрами, ни черта не помогало. Лоснясь от пота, трудились раздетые по пояс. А Николай одет до ушей. С чего бы? Пётр враз припомнил все причуды мальца не желающего нигде раздеваться. Раньше не очень это бросалось в глаза, теперь же насторожило. Безусый опять же. В исподнем или доветру его никто не видел. Когда парнишка воровато озираясь отправился в лес, Пётр, кинув рубанок и тоже для порядка оглянувшись, не видит ли кто, пошёл крадучись следом. Самый простой и очень хороший способ разгадать тайну — проследить. Нет, можно было отправить следом кого-то, но это такой случай непростой… чужому глазу точно доверить нельзя. Только сам. Он надеялся, что хватит одного удачного слежения. Он так страстно увлёкся этим, что решил довести дело до конца. И вот они шли один за другим. Тот постоянно оглядываясь, так что Пётр еле успевал скрыться, свернул на тропинку ведущую к озеру. Царь, посмеиваясь над собой, последовал за ним. Поразило, что мальчишка всё время наклонялся и нюхал полевые цветы. То просто вставал, как вкопанный и любовался полянкой. Пётр пожимал плечами: «Что за ерунда?» Парнишка, подойдя к песочной косе, ещё раз огляделся и, не заметив никого подозрительного, принялся раздеваться. Пётр залёг в траву за куст. В нос пахнуло мёдом сломленных цветов. Венчики цветов нахально лезли в лицо. Осторожно пальцем отодвинул. В лесной тишине трещали кузнечики так, что звенело в ушах. Приподнявшись на локти, Пётр уставился на объект. Парнишка стянул платок и развязал ленту стягивающую хвостик. Чёрные кудрявые волосы, такие же как и у него самого, кольцами рассыпались по плечам. Оглянулся вокруг себя ещё раз и спустил штаны выставив на обзор стройные ноги. «Вот так, так!» Рядом упала рубаха. Пётр онемел. «Будь я неладен!» Таких ног, бёдер и талии не может быть у мужчины. Он с большим трудом соображал, а тут вдруг заметил — вокруг тела была намотана тряпка. Зачем? Но вот и она упала на песок. Вырвавшись на свободу, полыхнула девственная грудь. Он был по-настоящему потрясён. И хотел бы во всю грудь заорать, да не смог. Ещё бы, совершив такое открытие! «Будь я проклят!» То была она, банная красавица. Даже лицо его, хмурое, колюче-злое, просветлело в тот момент. Правда, он превратился в пень. Из столбняка вывела вспорхнувшая рядом птица. Как молния резанул этот птичий крик по нервам. Чуть не вскочил. «Неужели в моём возрасте, можно быть таким дураком? Совсем не приятное открытие. Я посрамлён! Болван, право слово — болван!» Но самое занятное было в том, что он не жалел об обмане Николая, а, напротив, был почти счастлив. Хотя что-то скреблось: «Устроить бы ей, негоднице, трёпку за такую выходку. А ведьмочка-то аккуратненькая. Ишь попка-то какая сладкая и сама как леденец. Облизывать бы и облизывать». Несколько раз глубоко вздохнув и выдохнув для того чтоб унять огонь в теле и дрожь в конечностях. Пётр сглотнул сухим горлом и, уткнувшись в ладони, принялся тихонько смеяться. Естественно, над собой. Его просто надули. Да и ещё как! Вспомнилось, как он ему плакался жалуясь на немку, а Николай клялся, что, если б он был женщиной, то любил бы его безумно… Одного и всю жизнь. «Вот это да! Малышка влюблена в меня! По — настоящему! Боже мой, неужели я мог себе позволить такое предположить?!» Это открытие обожгло грудь, наполнило теплом тело и взорвало голову. А уж сердце, сердце, то просто принялось колотиться, как шальное. Вот почему ему так хотелось зажать этого пацанёнка и целовать, целовать… «Чёрт! Себя уже стал бояться: куда к бесу тянет, а всё просто, как белый свет. Девица! Сердце потянулось, а глаза словно ослепли. Если б не тот случай в бане. Решил уже глюки… И вот тебе на. Но знать о том никто не должен. Пусть всё остаётся как есть. Лучшее самому всё проверить, посмотреть. Больше ошибки быть не должно». Через пару минут он накручивал себя в другую сторону: «Нет. Спускать ей нельзя. Вывести надо непременно на чистую воду. За обман. Ох, как же она посмеялась надо мной. Ей-пра! Точно-точно! Вот засранка! Нет, ну это надо же!.. За какого же дурака она меня принимает! Не спущу!» Последние мысли распалили его, вернее, он распалил себя сам. И он, грозно маханув кулаком в сторону обидчицы, саданул им в землю. Костяшки выжав из травы сок вмиг позеленели. «Крапивой бы её…» Тем временем, девушка, окунула пальчик ноги в воду и, оставшись довольна, вошла в озеро. В месте, где вода дошла до бёдер, присела, ойкнула, смахнув с поверхности воды жучков поплыла к кувшинкам. Пётр вытянул шею, подсматривая за тем, как она шугает с цветов стрекоз. Картинка завораживала. Злость испарялась. От всплеска воды он вздрогнул и с трудом подавил желание немедленно броситься к ней. Захотелось бултыхнуться к девочке, поплыть рядом. Но нельзя. Оно, конечно, можно, но тогда игре конец. А её надо продолжить. Хотя бы для того, чтобы не слыть пнём. Лоб от дум и метаний, аж вспотел. В какую сторону податься. Беда, он находился в затруднительном положении. Чтоб остыть перевернулся на спину и принялся глазеть на плывущие мимо ватные облака и бесцельно покусывать травинку. Послышался всплеск. Пётр перевернулся на живот. Девушка выходила на берег. Нагота её в жемчужном убранстве сверкала. Она, постояв минуту и зажав стебель цветка зубками, принялась отжимать волосы. Петр изнемогал от жажды, чтоб горло не склеило, сорвал, пожевал сочную травинку. Она проследила за солнцем и, выбрав направление его лучей, повернулась в сторону Петра. Запрокинув голову и откинув руки за спину, лесной нимфой стояла перед ним. Заведённый за ухо цветок короной украшал голову. Пётр вбивал кулаки в землю: «С ума сойти! Как можно было быть таким слепым. Такой очаровательной улыбки, от которой появляются ямочки на щеках, озорной и увлекающей не могло быть у мальчишки. Ещё злюсь на неё дурень». Он бездыханно наблюдал за тем, как её красивые руки справляются с волосами, забирая их опять под ленту, как нелепые мужские подштанники скрывают тугие бёдра, а тряпка стягивает высокие горки упругой груди. Чтоб не взвыть от разочарования, он сунул грязный кулак себе в зубы. Так надёжнее. «Вывести б плутовку на чистую воду, размотать клубок её плутни и что потом… Нет, терять её он не хочет…»

Уходил тем же порядком, как и шёл сюда — за ней. Неожиданное открытие безумно возбудило его. Давно затухший всплеск воды долбил уши. Огонь накатывал волна за волной. На лице застряла улыбка. Хорош! Грудь распирает, а ноги топают. За ней, туда, где строился корабль. Мир враз поменял краски. Дни стали иными — яркими. В его тёмных глазах было столько жизни и довольства, что он иногда хмыкал. С этого момента его тревожили очень важные вопросы: «Что делать, когда всё так запуталось? Как вывести её на чистую воду без ущерба её самолюбию? А вдруг кто её обидит? Да-да… теперь его тревожило и это». Крути часовой механизм головы, не крути, а решение должно быть принято. Вот и пришёл к единому знаменателю — надо держать её на глазах. Теперь-то уж он точно не спустит с неё глаз. «Ах, каким дураком был! Маялся — хотел иметь только свою единственную, любимую. Чтоб ждала, на улицу провожать выходила и встречала у окошка. О делах слушала и говорила. Бабу для нужды он везде найдёт, а вот любимую женщину и друга не так просто. Притворства больше не хочется, игры, а одному тяжко, одиноко. Хочется теплом и нежностью дышащую женщину под бочком. Только ж где её найти? Вдруг опять ложь за ради выгоды? И как награда вот это чудо. Такой ласковый ребёнок, у которого есть душа. Любящий его ребёнок. Девушка, которую в той любви к нему не могло остановить ничего».

Вернувшись на верфь, потрясённый, повалился в траву и принялся рассматривать реку со скользящими лодками. Но виделось ему совсем другое — тёмноволосая девушка с цветком в губах, со стекающим жемчугом на круглых плечах, тёмных шапок груди, ямочке живота… Жемчужины собирались в ручейки, ползущие по точёной фигуре вниз к пупку. И, переливаясь из него, как из переполненной чаши бежали дальше в косынку волос. Дальше он не мог вспоминать, сгорал, плотно жмуря глаза, тыкался лицом в траву. Мгновенно, как сухой мох, воспламеняли его те воспоминания. Боже, да она богиня огня. Так за сердце взяла…

Держался при встречах. Говорил строго, гонял по делам много и… не смотрел в глаза. А за это время судил-рядил, чуть ли не до холодов, и всё же решился. Самое трудное было объяснение с её отцом. Но он был абсолютно уверен в том, что знал, чего хотел, знал самого себя, и это придавало силы. В тщательно подобранных выражениях, царь изложил придуманную наспех легенду, по которой Николка, должен неотлучно быть при нём. Старый мастер хоть и не с ходу, но вынужден был на радость Кэт уступить. Вот так и наступили дни, когда рядом с Петром часто можно было видеть молоденького безусого солдатика. Он был при нём почти неотлучно. Шустрый и расторопный малец. Пётр, в свою очередь, был очень осторожным, чтобы никто не догадался о тайне Николки и сути его личных намерений. Меншиков, критическим взглядом оглядывая пацанёнка, ворчал: — «Ты стал просто невыносим. Ей-ей сошёл с ума. Зачем, мин херц, тебе этот молокосос?» Пётр, отводя от Алексашки взгляд, крякал в кулак: — «Смышлёный. Пусть будет. Не хочу, чтоб кто-то другой из господ генералов переманил». Меншиков с подозрением посмотрел на него. Обрадованная и удивлённая такой оценкой своих скромных способностей Кэт с трудом сдерживала смешок. Напрасно царь боится. Разве она уйдёт от него. А ей сказал: — «От себя никуда не отпущу до самого моего конца». И так прижал к себе, что девушка задохнулась. В ответ Кэт счастливо кивнула. О чём разговор: она согласна. Умрут вместе. Это ли не счастье. Не раз ловила его взгляд чересчур внимательно рассматривающий её. Этот взгляд горел интересом, смущал. Копалась в своей памяти: не совершила ли где оплошность, скомпрометировав себя. Не без того, обмирала, молила: «Господи пронеси и помоги…»

Ммм…, это какое-то наваждение, каждый раз Пётр порывисто оглядывался на звук её мелодичного, хоть и старательно ломаемого голоса, быстрых шагов. Глаза его при этом вспыхивали не понятным светом. Меншиков испытывал некоторое смятение. Он был достаточно сметлив, чтоб понять, что за сей привязанностью что-то кроется, но вот что? В общем, как не ломал голову, а понять истиной причины, он не мог. «Похоже — малец его успокаивает, вызывает в нём жизнь и надежду», — оценивал ситуацию со своей колокольни светлейший. Дальше — больше. Царь самолично интересовался спал ли, ел ли Николка. Меншиков диву давался таким метаморфозам, но понять пока ничего не мог. К тому же, все денщики царя у него были на жаловании, а к этому сопляку не подступиться. Он исправно моргал глазами и делал глупое лицо. Естественно, Кэт старалась ловчить с любимцем царя. Служить ему против Петра она не собиралась. Пётр очень часто её от гнева и дури Меншикова выручал и от других тоже беря под своё крыло. Скажет своё: «Так-так-так…» и отошлёт немедленно с каким — нибудь поручением, оставшись с её обидчиками лицом к лицу. Она не всё понимала, но была благодарна. Не раз ловила на себе, как царь с усмешкой поглядывает на неё, словно раздевает. Бдительно наблюдает за её лицом, выражением… Наблюдает и, посмеиваясь, качает головой себе. Тушевалась немного. С чего бы? А вдруг догадался? Да нет, ввалил бы горяченьких. Ему раз плюнуть. Кэт мучась в догадках не понимала такой милости царя, приписывая это жалости к её сиротству, хилому для мужчин сложению или участию Петра в своей судьбе обязана отцу карабелу. Пётр же терпел, надеясь бог весть на что. Правда, всё труднее было сдерживать себя, а иногда, когда его локоть или рука касались её щеки или груди, а полные любви и жизни глаза поднимались на него, начинало мелко знобить внутри, да и голос становился как из бочки глухим и срывающимся. Пётр в таком случае отходил, доставал трубку и курил. Вообще-то, по добродетели, при подобном положении дел, несомненно, человек обязан был бы открыть ей глаза на то, что нет необходимости притворяться дальше. Но это было бы просто и опасно, напугается ещё, отослать придётся, а ну как все примутся смеяться над ним. Много страшилок набиралось и от того царь молчал о своей осведомлённости дальше. Хотя наблюдать становилось всё чаще невмоготу. Страсть рвала сердце. Или случись застать ему на её устах улыбку… Ооо! Под колдовским влиянием такой улыбки, думал горячей головой он, самые закалённые мужчины и те падут непременно наделав глупостей. Но Кэт не подозревала ни о чём таком творившемся в голове и сердце царя. А тот старался вести себя так, как будто ничего не произошло. Кто б поверил, если б знал! Да он и сам себе верил с трудом. Вот что интересного наблюдать за приплясывающем вокруг мужских голов цырюльником. Щёлкает себе ножницами и всё. Но когда на табурете перед ним сидит Николка или как её там… Дух захватывает. Дел полно, а он стоит глазеет, как шустрый малый стрижёт ей волосы до плеч.

А Кэт, стараясь не выпячивать себя, просто держалась поодаль. Немного жаль ей было покидать отца. Нет, депрессии не было. Всё-таки уходила с Петром. Но её чувства были расстроены. Она, не выходя из мужского образа сколько-то старательно крепилась и всё же разразившись слезами, долго оглядывалась на машущую ей вслед старой шляпой фигуру отца. Потом, забившись в угол, до конца пути молчала. Кэт оставалась один на один с собой и жизнью. Как оно будет? А что если никакого просвета. И вся её жизнь — ночь кромешная, и суждено ей, малой песчинке, крутиться по заколдованному кругу — сызмальства и до гробовой доски. Если так, то пусть уж рядом с ним. Её глазик вперился в Петра. Тот, привалившись головой к стенке кареты, чему-то улыбался во сне. Она судорожно сглотнула слюну. Чего ж он там такого смешного видит?

Корабли кораблями, а Московия жила своей жизнью. Во дворце дым коромыслом, гудел пир. Этот приём был не совсем обычным. С шумом и при параде, приехали дорогие гости из Малороссии — Мазепа с казаками. Да-да на удивление всех он был чтим и принимаем Петром. Оно объяснимо. Мазепа принимал не малое участие в обоих походах Петра к Азову. Он охранял русские кордоны от татар под Коломаком. Не сам лично, конечно. Пятнадцать тысяч казаков под командой черниговского полковника Лизогуба брали Азов. Небольшое количество казаков на ладьях так же принимали участие в штурме и с воды. Они брали, а награду получил Мазепа. «Живота не щадил», это не про него, но приобрёл доверие царя чужими руками и звонкой монетой, преподнесённой царю на поход. Пётру нравился этот хитрый и наглый шляхтич. Он с открытым сердцем принимал всех, кто готов был служить России. Гетман приехал за наградой. Пётр лично наградил его орденом Андрея Первозданного. А получил он его опять за то, что сидя, сказавшись больным в хоромах, выделил казацкое войско, которое повели на турков, а потом и шведов другие казацкие начальники. Девиз ордена гласил: «За веру и верность!» Пётр верил ему. Тот очень долго был с ним, причём и не в лучшие для царя часы, поддерживал все его начинания. Поэтому благодарный Пётр не отказывал ему в доверии. Хотя по поступающим доносам, которых с каждым годом становилось всё больше, с ним не так всё было просто, но Пётр не хотел допускать их до сердца, не имея желания верить в них. Доносчиков, как правило, казнили. Мазепа покорил его ещё и тем, что умел не только вести дела, но и с задором, на широкую ногу, отдыхать и развлекаться. А ещё он был не плохим стратегом, хитрым политиком и имел хорошее войско и реальную власть на Малороссии, куда руки царя пока не доходили, значит, был необходим ему. На шалости гетмана он готов был закрыть глаза. Принимали Мазепу, как лучшего друга и надёжного партнёра. Здесь и там сновали карлы, кувыркались, визжали и надув бычьи пузыри, колотили друг друга. Спаивая гостей плёл всякий вздор пьяный папа, Никита Зотов. Кэт, отправленная в помощь, находила обед чрезвычайно роскошным, ничего похожего в своей жизни она ещё не встречала. Она не могла насмотреться на стол, заставленный яствами. Пили за милых сердцу гостей. Где-то посредине праздника Меншиков провозгласил тост за господина бомбардира, его успехи и здоровье. Пётр морщился и грозил кулаком. «Болтаешь много!» Гульба была в полном разгаре, когда гетман, грызя куриную ножку, приметил мелькающую между столами рожицу симпатичного безусого подростка. Нет, он не догадывался пока, что за фасадом юнца скрывается женщина. Как раз милое безусое личико подростка с нежной кожей, выгнутыми бровями и розовыми губками завело извращенца. Пётр, естественно, не зная о дурных наклонностях Мазепы, не подозревал о том, что он не брезговал ничем и имел в своём арсенале такие развлечения и оргии, о которых не ангельского мышления Пётр и подумать не мог. В его замке на болоте устраивались публичные сценки сношений людей и животных, причём участвовали в оргиях особи разных полов. Для нормального человека, то было жутью, а для Мазепы удовольствием. Он получал радость и от участия и от просмотра. Только Пётр не знал этого и видел в нём сильного воина, умного хитрого политика и интересного собеседника. Не в обязанности царя знать, что человеческая маска имеет, как правило, два лица. Занятая делом Кэт была тут же. За неё думки остерегаться не имел. На глазах мелькала, кто посмеет обидеть царского любимца. А тут казаки, народ приезжий, своевольный, бережёного Бог бережёт, был начеку, глаз косил, приглядывал. Оказалось не зря думку тревожную имел. Гетман захотел иметь то, что кольнуло его сердце и немедленно. Удалые казаки с пацанёнком не церемонились. То есть с Кэт. Пётр, не спускающий с неё глаз, заметил, как она напряглась и побледнела. Заприметил он и людей Мазепы окруживших её. Они стали оттеснять девочку в отведённые гостю покои. Пётр вырос перед ними неожиданно. Самолично пресекая их старания и прикрывая собой Кэт. Он сам мечтал на Кэт нагую ещё хоть раз одним глазком посмотреть и не смел, а тут чужаки руки протягивают. Ишь губа не дура у казачков! Желваки его ходили, кулаки сжимались:

— Не сметь! — раздельно произнёс он.

При этих словах они резко повернулись на голос. На их лицах было написано величайшее изумление. Царь! Казаки, кладя поклоны, отступили. Откуда взялась прыть — Кэт не зная что и подумать, но, не удержавшись от благодарности и красноречивого взгляда на спасителя, припустила от беды подалее. Скорее к себе, а там упасть на койку, забыться мёртвым сном!

Гетман сидел за беседой, с готовностью поддакивал, затаив едкую иронию. Небрежно развалясь, то пригубливая чарку с рейнским, то поигрывая огромным перстнем на пальце, косился на разгоревшийся возле юнца инцидент. Сам царь встрял! Он поперхнулся от неожиданности, но влезать не посмел. Сидел и толковал с соседями про то, про сё, как бы не причастный к шалостям своих подлеглых. На самом же деле: разъярённый Мазепа, привыкший добиваться цели, рвал и метал. Но перечить Петру не посмел. Зато решил получить желаемое хитростью. Для начала на следующий день пришёл с повинной и просьбой — подарить юнца или продать. Самым большим желанием Петра сейчас было повернуть оглобли гостей восвояси. Но сдержался. Толку-то от пылу. Царь поводил разговор туда — сюда и понял — нужен пацанёнок, про ряженую женщину им невдомёк. Пётр может и не пылил бы так и уступил, если б то не была Кэт. Состоялся жёсткий разговор. Царь ухватил гостя за ворот, встряхнул с бешеной силой и жестом сильной руки поставил крест на затеи гетмана — отказал, причём сурово предупредил о последствиях, вздумай тот самовольничать. «Я тебе лапы укорочу, зело вольный стал», — процедил он ему сквозь зубы. Метнулся сторожкий взгляд лисьих глаз, лысина побагровела, но мгновение — и под польскими усами гетмана заиграла покорная улыбка. Мол, слушаюсь и повинуюсь. Пётр заметно помягчел и посчитал инцидент исчерпанным. То, что произошло на следующий день — это была попытка выкрасть Николая, взбесило царя. Как посмели? К тому же, ему объяснили, наконец, зачем Мазепе нужен желторотый юнец. Надеялись, что царь отдаст мальца и размолвка будет исчерпана. Политик — вещь коварная, любое слово восьмёркой выгнется, а здесь… Объясняли: мол, наша хата с краю. Не наживать же врага в лице Мазепы, в самом деле, при такой непростой военной картинке. Но не тут-то было. Недоверчиво переспросив и запинаясь уточнив, Пётр вдруг прозрел насчёт порядочности и человеческих качеств Мазепы тоже, он понял, что этот человек не только никого не уважает, но и не считается ни с чем и ни с кем кроме своих желаний и животных инстинктов. А ради своей цели перешагнёт даже через Бога. Ой, греховодник! Разъярённый, он, помахав в ту сторону, где по его предположению находился гетман, приказал выбросить его и запретить появляться перед своими очами. Никто ничего не мог понять. Трактовали происшествие на разные лады. Такого раньше царь себе не позволял. И это с тем, кого он почитал отцом своим. Никто не мог и подумать, что казалось крепкая дружба Петра и Мазепы лопнет как пузырь, так неожиданно и главное не понятно из-за чего. Мазепа даже не успел как следует рассмотреть того мальца из-за которого так круто могла измениться линия его судьбы. Меншиков, прищурившись, созерцал эту сцену. Немного поостыв, царь под давлением дипломатов и советчиков отошёл. Даже наградил землями и пошёл на уступки. Война на носу. Август кинулся на Швецию, начав бои в Ливонии. Однако, поняв, что кишка тонка, очень скоро запросил помощи у Петра. Тот помог саблями казачков. Мазепа послал полк под командованием полковника Истры. Это не помогло, да царь и не рассчитывал на то, что Польша остановит шведа. В его планах был расчёт лишь на то, чтоб задержать. Выгадать время. Такая себе игра в догонялки. Что-то из задуманного получилось. Какое-то время шведский король гонялся за любвиобильным петухом Августом. Российская армия была ещё слаба, флот тоже только зарождался. Петру требовалось время. Но шведы смели Августа и устроили Петру конфузию под Нарвой. А что до дружбы с гетманом? Прежнего пылу к Мазепе у Петра уже не было. Но политика и дело превыше всего! Царь по-прежнему величал его другом, надеясь, когда придёт время разобраться с той канальей, а гетман всё чаще и чаще демонстрируя свою преданность, прикидывался немощным. Кэт, узнав о ждавшей её участи в постели гетмана, негодовала: «Будь в руках пистоль — уложила бы на месте!»

Пётр готовился к баталиям. Начало должен был положить Мариенбург. На кону стоял Нотебург переименованный после в Шлиссельбург. Николая брать с собой не собирался. Но Кэт осознавая все трудности своего положения, отправилась. Ей хотелось быть рядом. Она внимательно контролировала свои чувства по отношению к нему, стараясь не признаваться даже себе самой, но не видеть его, ей никто запретить не может. Не без того, прикладывая немало усилий, пряталась. Но ведь не иголка в стогу сена не спрячешься. Он от изумления раскрыл рот, обнаружив её в походе. И надо признать, что побледнел гораздо больше от того сюрприза, нежели она от испуга: «Вот сейчас царь задаст!» Он подтащил её за шиворот к себе и, поставив к своему ботфорту, держа за обе руки, рявкнул: — «Рядом!» Кэт застыла. Потом, решительно отняла свои руки и отвернулась от него, чтобы скрыть дрожащие губы и наполнившиеся слезами глаза. Вот-вот не хватало ещё разреветься. Обратно не отправит, ведь ничего нельзя исправить в данной ситуации. Путь был не прост. Но они дошли. Правда, идти приходилось всяко. Но Пётр зря волновался за девочку. Для жизнестойкой натуры это не было сложной задачей, как может с ходу показаться. Поход рядом с Петром много сулил, чтобы впадать в уныние. Наконец добрались. Чуть свет забили барабаны. Войска, подходящие сюда разными дорогами, вышли на мыс перед крепостью. Она стояла посреди Невы. Остров и она громадиной на нём. Какого рожна надо здесь шведам? Это наше! Пётр, вертя трубу рассматривал древний, как русская земля Орешек. Крепка. Знамо, что наша. На стенах не было видно ни души. Словно, вся громадина спит. Лишь беспокойные стаи птиц кружили над крепостью, наводя на мысль, что там всё бурлит. Царь щурил глаза и долго молчал, думая о битве. Пётр видел план крепости и подходы к ней. Поэтому шли с сюрпризом. Для этого отдельно от выстроившихся на мысу сил, был скрытно подобран отряд. Прорубив просеку через лес к реке. По ней и проволокли волоком с Ладожского озера ладьи. Пётр шёл с этим отрядом. Он вместе со всеми впрягался в канаты и тащил суда. Кэт бежала чуть в сторонке, собирая раскиданные им кафтан, треуголку, плащ. Поднося воды и умывая. Даже пыталась всунуть своё плечо с помощью. Пётр, собрав на лбу морщинки, выкатывая глаза, вытерев рукавом мокрое лицо, грозно цыкал:- «Марш в лодку мелкота. Да прикройся, чтоб не намочиться». Кэт обидно, но возражать несмела, чтоб не схлопотать чего доброго затрещины. Постоянно чувствуя себя виноватой, она всеми силами старалась изобразить безразличный вид, умело сдерживая благоговейное отношение к нему. И всё же тоска сжимала сердце. Она чётко представляла себе, что если только не произойдёт чуда, то ей до седых волос придётся остаться в мужском платье. Но не может же такого быть! Что-то должно произойти, чтобы избавить её от путаницы и сделать его любимой. Такую надежду грела она. Поход был трудный для всех. Измотались до дури. Усталость просто валила с ног. Но ранний рассвет поднял народ на ноги. С матушкой природой не поспоришь. Ночь отбыла своё и вместе с золотым хороводом из звёзд откатила за горизонт. Флотилия пошла по Неве к Орешку. Боевые ладьи плыли по фарватерам, проложенным разведчиками. За кормой бурлила холодная вода. Плыли по темноте на вёслах. Пётр за шум грозил кулаком и сам садился на вёсла. Подошли к берегу не заметно. Прыгали тайно в прибрежные камыши. По цепи ветерком пронеслось: «Готовьсь!» Пётр, в наброшенном на плечи кафтане прошёл на выпирающий берег. Себе воинских чинов не давал. Если брал, то только в бою. Но все и так знали, кому принадлежит долговязая фигура в ботфортах — Петру Михайлову. Рядом Меньшиков, офицеры и Кэт. Александр Данилович, поглядывая на таскающегося за ними юнца, с трудом сдерживал злость, выстукивая пальцами по шпаге, совершенно не понимая, зачем Питер потакает ему. Солдаты стояли шеренгами. Первая, вторая, третья… Возле каждой офицер. Царь таращит выпуклые глаза и хрипит: «Соберитесь с силами, братцы. Не за себя, за Русь святую бои идут. Спор идёт о наших русских землях. По той причине и льётся кровушка потоками…» Лицо его сделалось неприступно каменным. Пётр махнул рукой. «Пошёл!» Солдаты побежали по перерытому водой и людьми полю. Слышалось эхом: «Пали!» Ружейные вспышки осветили окрестности, бегущих с выставленными штыками на земельные укрепления солдат. Пётр улыбнулся — первый шаг выиграли. Были и пленные и улепётывающие. Укрепления или как говорили: шанцы на правом берегу были взяты. Но это только начало. Царь напрягся, непрерывно глядя вперёд. У Меншикова широко раздувались ноздри. Уже смелее с рассветом перекинули по реке сюда мортиры и начали кидать в крепость ядра. Огненный бой — наиглавное и для драгун, и для солдат. Вот и палили чёрные от сажи пушкари из до красна раскалившихся пушек. Однако, недели осады и жёсткая бомбардировка к сдаче не привели. Хотя русские батареи говорили без устали, желанного результата это не дало. В крепости полыхал пожар, сплошное зарево освещало всю округу, на реке — точно днём. Русские стояли наготове, штурмовые лестницы с нетерпением ждали своего часа, но гарнизон держался. Меншиков озадаченно поскрёб в затылке. Пётр рыкнув дал команду на штурм. Часа в два ночи смолкла надоевшая всем до чёртиков и оглушившая всех канонада. Пётр сам бегал от мортиры к мортире, сам наводил и подносил запал. Уговоры ни Меншикова, ни Брюса не действовали. Застывая над бруствером, причмокивал, довольный. «Ага, припекает шведа…» Ядра и бомбы влипали кучно. Крепость заволакивало дымом. В небо над стенами рвались снопы огня. Сигнал приготовиться. Священники прочитали молитвы. Благословили. В три часа пальнула пушка. Цепи вышли на исходную. Тут же забились в надрывном кашле барабаны. Отряды пошли на штурм. У Кэт замерло сердце: «Вот она битва!» По воде бесшумно на вёслах заскользили к провалу в стене ладьи. За ними пошли плоты. Пётр, сжимая подзорную трубу, стоял на батарее. Ноги расставлены. Желваки ходуном ходят на лице. Шея вытянута, как у гуся. Теперь он видит, как первая лодка уткнулась носом в берег. Солдаты тащат лестницы. Выставляют. Ползут вверх. «Господи помоги!» Сверху не дремали: кидали камни, лили раскалённый свинец. Горели от попаданий плоты. Стонали раненные. А Пётр вертел и вертел у глаз трубу. Подлетела разведка, доложили. Из Ниеншанца спешит на помощь осаждённым батальон. Пришла очередь показать себя коннице. Она именно хороша в таких догонялках. А твёрдой ногой, главным на поле стоит пехотинец. Пётр отправляет сотню. Та атакуя рассеяла отряд лавинным ударом. Кэт тревожно смотрела на его осунувшееся чёрное лицо, ужасным блеском наполненные глаза и безумно его жалела. Ей хотелось сбегать туда к стене всё посмотреть своими глазами и потом рассказать ему. Штурм был на редкость упорным и кровопролитным. Он просто гудел, когда заволакивая дымом горизонт пожар делал его беспомощным. Так прошло пару часов. Затянутое пеленой солнце не разглядеть… Зато Пётр видит, как новая волна штурмовиков подошла к стене на помощь первой. Эти с гранатами. На шеях мешки. В зубах фитили. Шведы сопротивлялись. Но кое-кто уже проник в пролом. Лодки, плоты переправляя солдат работали во всю мощь. Кое — кто умудрялся достигать крепости вплавь на брёвнах. В дыму приливали и отливали колонны солдат в тёмно-зелёном. Пётр ничем не мог им помочь, ему оставалось только ждать. И он, вцепившись в трубу, ждал. Видит Бог, не хочет он с таким трудами выпестованную армию вогнать в гроб. Невесёлое и напряжённое лицо царя не давало покоя фельдмаршалу. Тот много гневался и опускался до рукоприкладства. Шереметьев пробовал его несколько раз увести в шатёр откушать и отдохнуть. У фельдмаршала разболелись ноги и он думал, как бы всунуть их в собачьи сапоги. В желудке, опять же, ныло пустое место. Он явно ощущал внутреннее неудобство. Но Пётр, словно глухой, игнорировал его потуги. Кто бы знал как внутренне он во многом винил себя. Мыслилось-то широко, выйти и сотворить молниеносный сдвоенный штурм. Ан, кишка оказалась тонка! Не до еды, не до отдыха. Не достучавшись до царя, Шереметьев потупился, умеряя резкость, готовую слететь с языка. Но сколько ж можно сдерживать себя. «Поесть-то надо», — выстукивало молоточками в голове. Морщинистое лицо от натуги порозовело. Так-то помучившись, старик фельдмаршал, подозвав Кэт, велел сбегать и принести государю чего-нибудь пожевать. Кэт, стрельнув по Петру взглядом, и боясь как бы он не исчез, припустила к шатру. Меншиков пробормотал себе под нос что-то насчёт молодых сосунков, но никто не ответил. У всех дума одна — со шведом поскорее расквитаться. Вернулась с пирогом и кружкой квасу, занятый битвой Пётр даже не посмотрел в её сторону. Но через минуту уставившись в неё словно о чём-то вспомнив, протянул руку к пирогу, разломил его на две части и одну вернул ей, потом дал отпить из кружки. Так они и заправлялись. Меншиков таращил глаза и глубоко дышал от таких непоняток. Ноздри его вздымались, как два вороньих крыла. «Чёртеня какая-то. Этот малый так похож на мин херца. Те же глаза, волосы, овал лица, губки. Ни дать ни взять, как братик. Если б не знал Николку с горшка, запросто б подумал. Может Пётр тоже заметил сходство, отсюда и балует его». А Пётр, приставив трубу к глазам, уже сверлил стену, отыскивая хоть какую-то слабинку в неприятельской обороне. Из него вырвался стон. Большие потери. Под лестницами много раненных и трупов. Тела тюфяками падали вниз. Осторожный Шереметьев, шепча: «Упокой, господи, души новопреставленных рабов твоих…», топтался в нетерпении, ёжась как от нетерпимого холода. Он бы с радостью протрубив отход отвёл войска, с чем с надеждой и смотрел на царя. Но тот не спешил. Искоса оглядывал молчаливо-грустный генералитет, дышал затруднённо. Думы, думы раздирали голову: «Опять тянучая осада. Нет!» С ним не спорил никто. Один Меншиков тронул Петра за пустой рукав. Тот опустил трубу и минуту смотрел на него. Сжав губы, кивнул. Меньшиков всё понял. Они обнялись. Снова лодки и плоты скользят по воде. Это последние. Пошёл резерв. Пётр видел, как Меншиков сбросил с себя мундир, откинул шляпу с пером и в одной рубашке, со шпагой метнулся к пролому. Пётр зарычал: «Подставился, отовсюду заметен. В игрушки играет. Убьют дурака!» Алексашка действительно рискуя жизнью старался ради славы. Так он заметен и царём и народом. А умирать всё равно один раз. Правда, он не собирался, оточив себя преданными головорезами. Он знал, что победу нужно брать, а не ждать, к тому же до неё шаг остался. Так и есть. Новые силы напугали. Создалось впечатление, что их у царя не счесть. И шведы побежали. Меньшиков, коля и круша всё на своём пути, добывая себе воинский чин, шёл впереди. В бою он был до дерзости смел.