Чтение онлайн

— Я не собираюсь помогать ему и тем более вам, — сказала Ольга. — Я не связываю с Ильей Сергеевичем никаких планов!

— Да? Ну, пусть вам так кажется.

— Мне не кажется, я уверена!

— Хорошо, пусть так. Но — в порядке допущения. Если, несмотря на ваше нежелание, у вас что-то получится… Если, повторяю в порядке допущения, вы сблизитесь с ним… То я вас прошу иметь в виду одну вещь. Он, с одной стороны, независимый, гордый человек. Ему кажется, что он поступает так, как хочет он. Но это всегда оборачивается его полной подчиненностью другому человеку. Понимаете? Если вы захотите за него замуж…

— Я замужем, между прочим!

— Я тоже, ну и что?

Ольга промолчала.

— Так вот, если вы захотите, чтобы он на вас женился, он женится. Захотите уехать с ним в Москву — он добьется этого. Захотите на Запад — он и этого добьется. Он сделает все, что вы захотите. Но имейте в виду, не пройдет и двух лет, как он начнет тосковать. У него была любовь и, насколько я понимаю, больше не будет. Он — из таких. Я могла бы женить его на себе, я все могла бы и еще могу. Но не хочу.

— И мне советуете?..

— Я вам ничего не советую. Просто мне дорог этот человек. У нас больше ничего не будет, я это знаю абсолютно точно. Но он останется дорогим для меня человеком. Я буду беспокоиться за него. И пришла, всего лишь чтобы немного о нем рассказать. А уж как поступать, это ваше дело.

— Я тоже так считаю.

— Вот и славно.

И они расстались, преисполненные горечи, неприязни по отношению и странной для обеих симпатии, тяги друг к другу, причина которой для Людмилы была понятна, а для Ольги осталась темным пятном в душе.

Прошел день, другой. Третий. Четвертый. В пятницу Илья появился в универмаге. Как всегда, перед обеденным перерывом.

— Как видите, я жив.

— Я рада, — улыбнулась Ольга. Вежливо, не более. (Отметив при этом, что он опять называет ее на «вы».)

— Мне все можно есть и все можно пить. И даже кофе. И даже не только растворимый, но и настоящий, крепкий, из зерен. Только где его найти?

— В самом деле — где?

— Вы не подскажете?

Она взглянула на него, на его бесхитростную и радостную улыбку выздоровевшего человека.

С какой стати, подумала она, я решила, что он в меня влюблен? Он ведь ни словом не обмолвился! Да, поцеловал, но, как человек чуткий, интеллигентный, понял, что я не иду ему навстречу, и тут же отступил. Однако отношения сохранить, дружеские, приятельские, хочет. Почему бы и нет? Почему какие-то фантомы бродят в моей голове? И чего я боюсь? Даже если представить, что он опять начнет, грубо говоря, приставать, она всегда может это прекратить. В любой момент. Ведь себя она не боится? Нет. Она тоже хочет приятельских, дружеских отношений с этим человеком. Зачем же играть в какие-то игры и усложнять простое?

— Ладно уж, — сказала Ольга. — Раз уж вы так тоскуете по настоящему кофе…

— Очень тоскую.

…Они пили кофе, и он очень остроумно, в лицах и голосах, рассказывал о больничных нравах, о людях и эпизодах.

— Напишете статью об этом?

— Нет. Знаете, вообще хочу взять отпуск. Я боюсь собственного равнодушия, у меня депрессия, но однонаправленная, на журналистику. Я устал смотреть на все окружающее как на возможный материал для статьи, фельетона, заметки, обзора… Наверное, меня напугали эти гадкие люди.

— Вас можно напугать?

— Очень даже просто. Нет, серьезно. Я вдруг подумал, что рискую жизнью из-за пустяков. А жизнь мне нужна. Я ведь никогда ничем серьезным не болел. И больница навеяла всякие философские мысли. О жизни и смерти и прочую чепуху.

И он стал излагать вслух свои мысли. Она поддержала разговор, потому что тоже, конечно, думала на эту тему.

Ольга радовалась, что разговор у них именно дружеский, приятельский. Она думала, что, в идеале, только таких отношений и хочет с этим человеком, уважая его и чувствуя равное уважение к себе.

И даже когда разговор коснулся вещей конкретных, связанных с их семейной жизнью (у обоих разрушенной), он продолжал протекать в русле как бы теоретическом. Ольге хватало ума понять, что здесь нет какого-либо предательства и разглашения неприкосновенных семейных тайн, она знала, что существует странный, но почти непреодолимый закон человеческого общения: так женщина попутчику, с которым знакома двадцать минут, вдруг рассказывает о своем муже, с которым прожила двадцать лет, самые интимные и зачастую неприглядные подробности.

Правда, Ольга этих подробностей не касалась, говорила обтекаемо, да и он тоже, и она не могла не оценить его деликатности по отношению к бывшей жене, хотя никаких чувств к ней у Ильи, судя по всему, не осталось.

— А все-таки иногда тянет к ней? — вдруг спросила Ольга.

— Да. Памятью.

— Это вы хорошо сказали. Именно памятью. Я вот думала о своем бывшем муже и только одни недостатки в нем находила и удивлялась, как раньше их не разглядела. Потом поняла, что видела и раньше, но, наверное, надеялась, что они исчезнут. Или как-то все сгладится… А потом вспомнишь вдруг какой-нибудь дождь, когда шли под одним зонтом, какой-нибудь пустяк, понимаете? — и вдруг захочется к нему, но не к теперешнему, а туда, в прошлое, под тот зонт.

— Если бы мы умели так же тосковать о будущем, как о прошлом! — заметил Илья.

— О прошлом мы все знаем, о будущем нет. Как можно тосковать о том, чего не знаешь?

— И чего боишься?

— Вы обо мне? Нет, я не боюсь.

— Знаете, почему-то мне кажется, что вы не только о прошлом тоскуете. Мне кажется, вы вернетесь к мужу. Или он к вам. В общем, вернетесь друг к другу.

— Нет. Есть вещи, которые я не могу простить.

— Что именно?

— Не хочу об этом говорить.

Она не только говорить, она и думать об этом не хотела, вспоминать не хотела.

И вдруг поняла, что надо рассказать. Что надо наконец освободиться от этой тяжести. Что наконец встретился человек, которому можно рассказать.

История простая, незамысловатая. Летом, в июне, они собрались большой компанией на рыбалку. Всерьез ловить рыбу никто не умел, да и не собирался, один из друзей мужа прихватил своего соседа, какого-то Кузьмича, знатного рыболова, который и на удочку, и на спиннинг, и на косынки ловит, подбадривая себя водочкой. Водочка ему была гарантирована в неограниченном количестве, и он поехал с охотой. Остальные же просто отдыхали на большой яхте, принадлежащей кому-то из компании. Женщин, кроме Ольги, было три, двоих из них, Нину и Настю, Ольга знала — жены компаньонов мужа, а третья, решила она, тоже чья-то жена: щедро разрисованная, вертлявая, с ней Ольга не чувствовала охоты знакомиться. Причалили к одному из островов, развели костер, варили уху, потом ели, пили, шумели, потом Кузьмич стал рассказывать об омуте неподалеку, в котором нет дна. То есть дно есть, но очень глубоко, ничем не доберешься. Заинтересовались, взяли моток веревки, привязали большой камень и пошли к омуту. Там быстренько соорудили плот, выплыли на середину омута (один из компании и, естественно, сам Кузьмич), стали разматывать веревку, она была с метками. «Пять метров! — выкликал Кузьмич. — Десять! Двадцать! Тридцать!» Все изумленно гомонили, не зная, верить или не верить. Да и как не верить, если веревка с камнем все опускается и опускается и натянута так, что ясно — камень висит. Кузьмич хохотал, это был его коронный номер. Когда веревка показала пятьдесят метров, он схватил жердь, предусмотрительно им захваченную, метра два длиной, и ткнул в воду Жердь, не окунувшись и наполовину, достала дно, а потом спрыгнул и Кузьмич, оказавшись в воде по грудь. «Фокус!» — заорал он.