От любви до ненависти
Шрифт:
Борис быстренько наполнил грязный пакет всякой всячиной и стал просто бродить, делая вид, что нагибается и что-то рассматривает, а сам все поглядывал в сторону закутка между кирпичной стеной завода и забором, где стояли несколько гаражей.
Без пяти пять.
В обшлаге левого рукава — железка. Рука занемела держать ее.
Значит, так. «Немного денег опохмелиться…» Он дает или нет. Уходит. Правая рука бросает сумку с мусором, выхватывает железку. Прыжок вперед — и удар. Потом еще — лежачего. Не глядя на лицо, быстро обшарить. Взять бумажник и шампанское из пакета. Цветы растоптать.
Без двух минут.
Еще есть время.
Но позвольте! Ему ведь надо еще доехать до Нинки!
И тут Борис сказал себе, что он дурак. Да и Нинка не умнее. База ведь собирается рассекретить Нинку, он на ней жениться хочет! Зачем ему теперь маскироваться и менять свой шикарный «Дендровер» на какую-то задрипанную «Ниву»? Он на этом «Лендровере» сегодня и подкатит к ней — и, скорее всего, уже подкатил!
Железка со стуком выпала из рукава.
Борис побрел к своей машине.
Не переодеваясь, поехал домой. Только возле дома подъехал к мусорному баку, стоявшему у обочины, переоделся, выбросил тряпье. Какая-то старуха глазела на него во все глаза.
Вечером он не выдержал и позвонил. Ответил мужской голос.
— Здрасте, мне Петра Сергеича, — сказал Борис.
— Набирай правильно номер, морда! — ответил ему неотесанный голос.
— А вы не грубите! — прокричал Борис коротким гудкам.
Утром он звонить не рискнул.
Но тут — звонок его телефона, он бросился, услышал торопливый шепот Нинки:
— Мы идиоты, ты идиот, мы пропали, завтра свадьба, убей его, убей, убей! Завтра свадьба, а послезавтра летим на юг — и в круиз по Средиземноморью, я в море выброшусь, я не смогу, ты понимаешь? Потому что… Салон-магазин «Аэлита»? Нет? А не подскажете номер? Да, по справочной, конечно…
И Нинка положила трубку.
Сейчас вот поеду и задушу его голыми руками, тупо думал Борис. Или застрелю. Из чего? Поеду к байкерам, друзьям Ильи. Они умеют делать все, что можно сделать из металла. У них все есть. Нужен пистолет. Дорого? Ничего. Все деньги отдам.
И он поехал к Илье.
Нинка ждала его весь день.
Она ждала его и на другой день.
И во время свадьбы.
И даже в самолете, когда летели в Симферополь, оглядывалась.
И даже когда стояла в Сочи на борту морского лайнера — ждала.
И даже на самом теплоходе ходила и вглядывалась в лица пассажиров, будто думала, что Борис здесь, только загримирован.
— Ты чего? — спросил ее База, весь в белом, лоснящийся и счастливый.
— Качка. Тошнит.
— Ты чего? Полный штиль!
От тебя тошнит, хотела сказать Нинка. Но сдержалась.
Глава 8
Силы молодости и неистребимая способность радоваться сделали свое, на второй день путешествия Нинка посвежела, похорошела (хоть и так хороша была), База не мог нарадоваться на нее. Представлял своим дружкам (на теплоходе ведь чуть не целая их банда путешествовала с «братками» и женщинами всех категорий и мастей) и говорил, хихикая: «Моя маленькая любовь». Все знали, что это его жена, потому вели себя с Нинкой вежливо, а некоторые даже и изысканно, потому что среди бандитов оказалось немало народа с высшим образованиям, а кто и с двумя, из которых почему-то одно было обязательно или юридическое, или экономическое.
Нинка с удовольствием гуляла на палубе (загорать еще было рановато, пока не отошли от холодных российских берегов), ее учили играть на бильярде, и она очаровательно огорчалась, когда промахивалась, она играла по-мелкому в казино, она слушала музыку в баре и танцевала с кем-нибудь с разрешения Базы: сам он этого топтания терпеть не мог, вечерами для них устраивали концерты купленные для этого круиза известнейшие артисты страны.
Живи и радуйся!
И она радовалась — до вечера. Она не позволяла себе думать о вечере.
Но вечер неизбежно наступал.
И неизбежно приходило то, что она однажды впервые почувствовала с черным интеллигентным гостем Базы, а теперь, похоже, это перешло и на самого Базу.
Она не могла. Ее начинало мутить, ей становилось плохо. Пришлось прибегнуть к испытанному средству: к водке. Она выпивала несколько рюмок в баре — и могла сносить любовный жирный пыл Базы, тем более что (при ее-то умении!) его хватало на три-четыре минуты.
— Чего это? — удивлялся он. — Раньше ты не так!
— Это море. Это от качки, — объясняла она. — Я сама удивляюсь. Волна поднимет — и десять раз подряд кончаю.
— Да?
— Да.
Но у Базы везде свои люди, ему кто-то стукнул, что его жена по вечерам водочкой занимается.
Он устроил ей в каюте (трехместный люкс со всеми удобствами) разборку:
— Моя жена не будет ни пить, ни курить! Ясно? Особенно на людях!
— Да. Я просто качку плохо…
— Уже слышал. Щас мы — лучшее средство от качки.
И швырнул ее на кровать, думая, что это ей нравится.
Один бог, если он есть, знает, как сумела она удержаться от тошноты.
В кровь закусила губу. Сдержалась.
А потом, к счастью, начался тот женский период, ради которого старается половина телевизионной рекламы, демонстрируя тампоны и прокладки. Нинка занедужила аж на пять дней, а потом еще два дня ссылалась на нездоровье.
Тут пришли в Стамбул.
База и Нинка сошли на берег проветриться. База, не доверяя сейфам теплохода, держал в толстой крепкой руке толстый бумажник. Нинка знала, что у него там несколько тысяч долларов.
Они шли в торговой части города среди разноцветных витрин, навесов, палаток, вдыхая экзотические запахи, шли по узким улочкам, поднимаясь куда-то вверх. Было тепло, почти даже жарко, Нинка была в джинсах и легкой рубашечке, а База вообще в шортах и майке. На взгляд Нинки выглядел он уродливо. Он постоянно пил всякие соки и пиво и вот начал озираться:
— Сортир у них есть тут?
— Должен быть, — сказала Нинка.
— Сортир, сортир? — остановил бесцеремонно База какого-то турка. Тот махнул рукой вниз.
— Не понял?
— Он подумал, что ты спрашиваешь, где выход из города к морю.
— А ты откуда знаешь?
— Я французский в школе учила. Сортир — «выходить» или «выход», забыла уже.
— А как же спросить? Они дождутся, я прямо на улице сейчас!
Тут Нинка увидела зеленую табличку с буквами WC. И ступеньки в подвал.
— Вон там, — сказала она Базе.
— Ну, ты у меня просто переводчица! — восхитился База.
Усадил ее за столик открытого кафе, вручил бумажник, велел никуда не отлучаться, ни с кем не заговаривать.