Чтение онлайн

— Всё-таки меня не покидают мысли о том, что, выпав сегодня из Трансляции, мы засветились. Ни для кого же не секрет, что изначально Система по приоритету была ориентирована на функцию контроля, — вдруг неожиданно для себя сказал я и потёр шею.

— Да, но тогда это было оправданно. — Маша оторвалась от «паука» и стояла теперь в полумраке в двух шагах от меня. — Демографический взрыв действительно поставил человечество на грань уничтожения из-за неготовности правительств принять изменения, произошедшие в сознании людей. Требовался пересмотр законов и стратегии управления в планетарном масштабе…

— Да уж, — перебил я её. — Зато потом они замечательно справились с этой проблемой. Просто-таки «открыли людям глаза», Шут их разбери вместе с Универсальной Методологией! И, если ты помнишь из истории, первое, что они сделали, — это сняли блокаду, объявив об отмене Закона о Контроле над Населением.

— Глава «Великое освобождение» в учебнике по Естественной Истории.

— Вот-вот. «Великое освобождение». Вылезти из одной задницы, чтобы тут же застрять в другой по самые уши! Как им удалось снять напряжение, оставив при этом Систему действующей, до сих пор не могу понять…

— Просто к тому времени все уже свыклись. Или это было первым, к чему они применили свою Методику Информационных Потоков. Если ты помнишь, именно тогда, кстати, и был создан Мировой Совет по Связям с Общественностью (WUPR), взявший на себя функции по координации ИП. С тех пор ещё шуточный тост пошёл «За твою мировую с общественностью!», помнишь? Ну, каламбур такой от аббревиатуры — Ю Пи аР — твоя связь с общественностью…

— Да помню, помню… дурацкая шутка.

— Я к слову…

— Прости. Давай-ка покурим. — Я повернулся и перевёл ближайшее «окно» на режим вытяжки. Придвинул пару кресел и на панели «источники света» нажал кнопку «пол». В ответ тот заструился лёгким голубоватым мерцанием. Маша молча наблюдала за моими действиями. А я на секунду залюбовался её лицом, преобразившимся из-за необычной картины теней. — Что-то не очень, да? — сказал я, увиливая от чуть не возникшей внутри неловкости, и переместил «окно» левее на метр и немного опустил. — Вот так поуютнее будет. Присаживайся.

Мы сели и закурили. Минутная неловкость сменилась какой-то пустотой в мыслях, не обременяемой моторной функцией. Некоторое время мы молча выпускали дым в сторону «окна».

— Ты ещё помнишь, о чём хотел спросить меня?

— Да. Но ты сказала, что знаешь. Так что, может быть, сразу ответишь? — Детская шалость. Я решил её проверить.

— Хочешь проверить? Ладно, — Маша улыбнулась. — Ты, наверное, думал, что один-единственный такой на свете, а когда почувствовал, что это не так, тебя разобрало здоровое любопытство — тебе захотелось услышать другую историю, верно?

— Верно. — Надо было отдать должное её проницательности.

— Но моя история началась давно, и если ты действительно хочешь её услышать, приготовься к тому, что может не хватить и ночи.

— Лишь бы хватило жизни, — почти про себя пробубнил я. Но Маша расслышала.

— Что за настроения у тебя вечно? Почему ты думаешь, что мир решил во что бы то ни стало покончить с тобой?! Такое впечатление, что ты всё время пытаешься угадать, а что сегодня послужит ему поводом для этого! Мне придётся разочаровать тебя — ему повод вообще не нужен! Материальную и теологическую составляющие бренности мы можем испытать на себе в любой момент безо всяких видимых, для нас по крайней мере, причин. Да! Мудрый помнит о смерти, но ищет её только больной… некрофил!

— Ну, здрасьте!

— Не «здрасьте», а я просто поражаюсь порой, до чего косны могут быть люди в своих пристрастиях или в способах избавления от них. Что одно и то же, по большому счёту.

— Каждый сопротивляется по-своему, — в этот раз перебил я.

— Сопротивляется чему?!

— Им.

— Им?! А что они делают такого, чему нужно сопротивляться?

— Разве ты не понимаешь?!

— Ка-ак! «Разве ты не понимаешь?!» — с наигранным пафосом передразнила меня Маша. — Я понимаю всё, о чём ты говоришь, но и ты пойми, наконец! Не они это делают с нами — мы сами делаем это для них. Всю нашу жизнь, за которую никто, кроме нас самих, не взялся бы отвечать, мы устраиваем так, чтобы им не досаждать. Вроде как они сами по себе, а мы сами по себе. Нет по отдельности никаких ни нас, ни их. Есть мы. Мы все, варящиеся в одном котле. Кто-то решает, что он умнее — и идёт к ним помогать разбираться во всём, а кто-то думает, что и так сойдёт — сидит и ждёт, пока они ещё чего-нибудь придумают. И все боятся. Одни — ошибиться, другие — не дождаться. И все вместе — почувствовать себя лишними, ненужными ни другим, ни миру. Вообще никому! Даже самая последняя тварь, набивающая мошну контрактами, кредитами и перспективами, боится только этого — почувствовать себя лишним, ощутить внутреннюю пустоту. Безумная круговая порука. «Рука руку моет», как раньше говорили. И все в этом, все в этом заколдованном круге, понимаешь?! — Маша чуть было не сорвалась на крик.

— Непроявленный Бог [10] взывает к людям, а они бредут во тьме по кругу… и им кажется, что голос, который они слышат, — лишь песня ветра…

— Ни хрена себе!!!

— Это не я сказал. Хотя, может быть, и я. Давно читал где-то — образ остался. Печальный и красивый…

— Ты забыл добавить, что заодно ещё очень похожий на правду, да?!

— Да.

— Да-а, — опять передразнила она меня. — На правду нельзя быть похожим. Она просто есть, а всё остальное — это как мы себя с ней соотносим. Не соотносись, но будь. А ты говоришь «сопротивляться»! Сопротивляться — значит отталкивать. И как ты, такой разумный, каковым себя считаешь, позволяешь себе такую роскошь — отталкивать что-либо в мире, почти совсем уже потерявшем «притяжение»?

— Я пытаюсь понять…

— Нельзя пытаться поднять стакан. Его можно либо поднять, либо нет!

— Софистика.

— Это как посмотреть.

— Упрекаешь меня в нерешительности?

— Ни в чём я тебя не упрекаю, — она вдруг резко сбавила тон. — Всё, что я говорила тут, в не меньшей степени касается и меня… и любого из нас. Будь он из нас, из них, из этих или из тех. Всё едино. Даже отрицание единства. К Шуту всё! Прости. Меня здорово выбило из колеи сегодня — ты должен понять. — Последние слова, прозвучавшие как просьба, странным эхом отозвались где-то в глубине меня.

— Маш, тебе не за что просить прощения. И… — я замялся на секунду. — Какое-то незнакомое ощущение шёпотом подсказывает мне изнутри, что понимаю я больше, чем могу подумать и сказать. Может, я и дурак, но поверь — я понимаю.

— Это как волна, правда? Её не выскажешь, хоть и ощущаешь. Не нарисуешь, хотя, кажется, — вот она — ты видишь её. Хочешь нарисовать. Но это необычное зрение. Значит, нужны и необычные карандаши, да?!

Всё-таки у меня, наверное, никогда не получится излагать свои мысли так просто и ясно, как получается у неё.

— А я не говорила тебе, что мою маму тоже звали Маша, нет? — нотки напряжения и нервозности исчезли из её голоса. — Она дала мне своё имя. СВОЁ, понимаешь? Мама была уверена, что имя обрастает личной судьбой, и, отдавая его мне, она надеялась, что все достоинства, накопленные ею, перейдут ко мне. О недостатках она не думала — она была гордой женщиной, и я могу её теперь понять. Это была единственная возможность исключить малодушие, ставшее столь свойственным людям. Она очень много разговаривала со мной и всё время напоминала, что то, о чём она говорит, — очень важно. Хотела привлечь больше моего внимания. Но я почти не помню, о чём мы разговаривали. Тогда мне казалось, что она просто пытается представлять меня взрослой. Что для неё это своего рода игра. Но однажды — я помню этот день — она сказала, что мы больше не будем разговаривать «о всякой ерунде», как она выразилась. Я была удивлена, но вздохнула с облегчением, потому что, честно говоря, мне далеко не всегда нравились её заумные речи. «К тому же она постоянно твердила: «Пока у тебя ещё есть время…» Видимо, как и ты, она была уверена в том, что с момента достижения возраста СНП человек становится интенсивно зависимым от Информационных Потоков. Мне же тогда больше хотелось другого. Поваляться с ней в постели, обнявшись. Рассказать последний дурацкий сон про то, как я заблудилась в Городе, который был совсем непохож на наш, потому что здания были такими маленькими, что всё время было видно небо и солнце. Мне хотелось, чтобы она не уходила на работу, а вместо этого рисовала бы со мной смешных маленьких человечков, летающих верхом на фантомасках. Она не разговаривала со мной о вещах, которые я не понимала, несколько дней. Или недель?… Не помню. И даже перестала приговаривать про себя это вечное «пока у тебя ещё есть время…», как она обычно делала, расчёсывая меня по утрам. И однажды вечером, когда мы уже легли в кровать, она вдруг сказала: «Я знаю одну очень интересную историю. Мне её рассказывала в детстве моя мама — твоя бабушка. Если хочешь, я расскажу её тебе. Но она длинная, хоть и очень интересная». «А что это за история, мам?» — спросила я её тогда. «Это сказка». Я не любила дурацкие сказки, но она сказала, что это не обычная «развивающая сказка для деток-даунов». Так и сказала, представляешь?! А что это НАСТОЯЩАЯ сказка. И так она это произнесла, что в моём воображении тут же закопошилось что-то неясное, напоминающее то смешанное чувство, какое знакомо только детям, — испуг и любопытство одновременно. «И о чём эта сказка?» — спросила тогда я, не будучи ещё уверенной, что хочу услышать ответ. Мама пристально посмотрела на меня и говорит: «Нет. Не сегодня. Это очень длинная история, а ты устала, моя маленькая. В другой раз». На следующий день я с нетерпением ждала вечера и даже попросила её лечь спать пораньше в надежде, что сегодня мама расскажет свою сказку. Но всё повторилось. «В другой раз, малышка, сегодня мама очень устала». Мама всё сделала правильно, потому что она была не только гордой, но и умной женщиной, — и таким нехитрым способом она довела моё возбуждение до предела. И в тот вечер, когда моё любопытство уже должно было лопнуть от иглы обманутого ожидания, она наконец сказала: «Прости, я долго думала, стоит ли мне рассказывать ту историю, которую я тебе обещала. Дело в том, что бабушка поведала её мне, взяв слово никогда и никому не пересказывать. Но я всё же думаю, будь бабушка сейчас с нами — она бы разрешила поделиться с тобой нашим секретом. Я практически в этом уверена». Это был последний выстрел. Ещё больше меня могло заинтриговать разве что, если человечки из моих рисунков вдруг ожили бы и стали летать по комнате. А дальше мама поступила ещё более правильно. Она договорилась со мной о том, что будет рассказывать мне сказку небольшими частями, чтобы не утомлять ни себя, ни меня, ведь история была длинной. Какая же она всё-таки была у меня умница! Тем самым она превратила мою жизнь в сладкую череду предвкушений, оставляя при этом целый день на обдумывание и переживание уже услышанного. И в тот же вечер мама попросила пообещать, что я никогда и никому не буду рассказывать того, что услышу. Мы крепко обнялись и поцеловались, скрепив наш тайный договор, и она начала… Ты не устал? Тебе интересно послушать сказку? — спросила Маша и засмеялась.

— Боюсь, что я, как и ты тогда. Моё любопытство вот-вот лопнет.

— Ну, учитывая, что, лопнувший, ты уже ни на что не будешь годен, придётся мне продолжить…

— А как же тайный договор?

— Знаешь, — немного подумав, ответила она, — иная клятва даётся лишь для того, чтобы тот, кто клянётся, сам определил смысл чего-то важного внутри себя. Отвечу тебе мамиными словами. Будь она здесь с нами, она бы не возражала. Я практически в этом уверена.

— Но ты нарушишь преемственность поколений. История выйдет из семьи и может начать самостоятельную жизнь.