Чтение онлайн

В довоенный период как открытая, так и тайная оппозиция игре Гитлера в политику силы была неэффективной; его молниеносные победы своими поверхностными эффектами неоднократно создавали видимость его правоты. В тот момент, однако, казалось, что для блага нашей страны и народа должны быть предприняты величайшие усилия, чтобы удержать его, пока еще не поздно. Однако все попытки в этой области оказались бесплодными.

В оперативном штабе ОКВ других мнений, кроме мнения, которого придерживались в «высших сферах» (как говорил Йодль), не было. Фактически после Польской кампании и временного возвращения Гитлера в Берлин старшие генералы оперативного штаба стали еще более изолированы, чем до этого. Генералы Кейтель и Йодль переехали из помещений штаба в рейхсканцелярию, где жил и работал Гитлер. Это по его желанию они должны были принять участие в совещаниях тесного кружка, своего рода «малого военного совета», как это имело место в сентябре в штабном эшелоне фюрера. В рейхсканцелярии их единственным компаньоном был Гитлер и его адъютанты и помощники; генералы были обречены на выслушивание потока его нескончаемых речей, особенно во время ежедневных инструктивных заседаний; Йодль, кроме того, присутствовал на завтраках фюрера вместе с высшими сановниками «третьего рейха».

Тем временем старшие офицеры оперативного штаба оставались в тихой заводи штабного здания в Берлине. Единственной их работой было получение указаний из рейхсканцелярии и подготовка приказов, содержание которых чаще всего противоречило их собственным убеждениям; это занятие перемежалось сбором информации и данных, которые с неохотой предоставляло им высшее командование и штабы видов вооруженных сил. Однако этой информации неизменно не хватало, для того чтобы на ее основе повлиять на предвзятые идеи Гитлера. Армейские офицеры, входившие в состав оперативного штаба ОКВ, в особенности были лишены моральной или интеллектуальной поддержки своих непосредственных начальников, поэтому им приходилось обращаться за утешением в генеральный штаб сухопутных войск.

Два поразительных инцидента особенно ярко иллюстрируют расхождения между нацистской идеологией и мышлением военных. Вскоре после окончания Польской кампании Гитлер спохватился, что военное немецкое управление обращается с поляками разумным и цивилизованным образом; осознав это, он пришел в ярость и, совершенно не считаясь с военной целесообразностью, внезапно передал управление оккупированными территориями одному из партийных функционеров, который в качестве «генерал-губернатора» слишком буквально выполнял указание фюрера превратить оккупированную Польшу в «ад на земле». Даже Кейтель пришел в ужас от грубости и пренебрежения законностью, проявленных Гитлером в припадке ярости.

Второй инцидент произошел 5 ноября 1939 года, когда главнокомандующий сухопутными войсками прибыл в рейхсканцелярию, чтобы сделать последнюю попытку отговорить Гитлера от плана наступления на Западном фронте; Браухич при этом ссылался на недостаточно крепкую дисциплину в некоторых соединениях армии во время Польской кампании. Аргументы Браухича задели чувствительное место Гитлера: его гордость воспитанием немецкой молодежи в нацистском духе. Он оборвал Браухича и потребовал конкретных доказательств его утверждений.

Присутствовавший при этом Кейтель как пробка выскочил из кабинета фюрера и с обычной истерической суетливостью приказал мне достать «Список генеральского состава армии», по-видимому, для того, чтобы Гитлер мог немедленно подобрать замену Браухичу. Получив этот список, они так увлеклись поиском преемника, что пропустили незамеченным время, назначенное для отдачи приказа о переходе Западного фронта в наступление. Когда Кейтель снова появился в моем кабинете, я спросил его, отдал ли Гитлер приказ о наступлении, несмотря на возражения Браухича. Кейтель поспешил возвратиться в кабинет Гитлера и вскоре вышел оттуда с решением фюрера начать наступление 12 ноября, несмотря на все возражения и на то, что было слишком поздно начинать боевые действия в текущем году.

Насколько мне помнится, генерал Йодль не присутствовал при этом инциденте. Однако в последующие дни он весьма хладнокровно участвовал в знаменательном процессе неоднократных переносов даты начала наступления — не менее 13 раз, каждый раз от двух до семи суток — процедура, представлявшая собой издевательство над стратегическим планированием. Однако Йодль показал, чего он стоит, во время Норвежской кампании в апреле 1940 года. В этом случае при первых признаках кризиса Гитлер проявил жалкую растерянность и был готов приказать отступить из Нарвика, главного объекта всей кампании. Только твердость характера, проявленная Йодлем, удержала фюрера. В этой тяжелой обстановке Йодль впервые полностью опирался на свой штаб. В виде исключения даже Гитлер признал по окончании кампании, какую большую услугу оказал ему Йодль. В последующем это привело к тому, что он еще больше стал полагаться на советы Йодля.

Противоречивые давления, которым подвергался Йодль, иллюстрируются проблемой вступления Италии в войну, вставшей примерно в то же время. Гитлер оказывал сильнейший нажим на Муссолини, вплоть до обмана, чтобы побудить его к вступлению в войну. Вместе с молодыми офицерами оперативного штаба ОКВ Йодль был против этого; в конце концов он представил Гитлеру докладную записку, суммировавшую все аргументы против отказа Италии от статуса невоюющей державы и ее активного участия в боевых действиях. Поэтому офицеры оперативного штаба ОКВ были обеспокоены и сбиты с толку, когда первое свидание Гитлера с Муссолини, состоявшееся в начале войны, внезапно изменило ситуацию. В марте 1940 года Гитлер возвратился со второй встречи с дуче, состоявшейся на перевале Бреннер, «сияющий и очень довольный», поскольку Италия, казалось, была готова к скорому вступлению в войну. Как часто случалось в штаб-квартире фюрера, политика грубо попрала военную необходимость: даже военный советник Гитлера был готов допустить, чтобы требования военной стратегии были отставлены на второй план.

С началом кампании на Западе наконец началась целеустремленная работа оперативного штаба. Гитлер приказал подготовить три командных пункта для его штаб-квартиры: на севере, в центре и на юге в тылу «Западного вала», а до этого штаб должен был следовать в штабном вагоне за штабным поездом фюрера.

Впервые полевая ставка оперативного штаба прибыла 10 мая 1940 года в северный район «Западного вала», недалеко от Бонна.

Однако и здесь штаб-квартира не находилась в одном месте. Гитлер и его ближайшее окружение — из военных только Кейтель, Йодль и их адъютанты — расположились в подземных укрытиях, в так называемом 1-м районе штаб-квартиры; остальной состав штаба — небольшое число офицеров и горстка обслуживающего персонала — остановился на небольшой ферме, именовавшейся 2-м районом штаб-квартиры. Другие отделы штаба квартировали в штабном поезде, поставленном неподалеку. Остальные управления и отделы ОКБ находились в помещениях, занимавшихся ими в мирное время в Берлине. Там же размещались управления главнокомандующего военно-морским флотом.

Главнокомандование сухопутных войск было вынуждено разместиться в охотничьем замке близ Бонна; там же в специальном штабном поезде стоял и штаб люфтваффе с Герингом во главе; здесь же квартировали Риббентроп и Гиммлер, считавшие себя членами штаб-квартиры.

В общем «Гнездо в скалах» — кодовое название, присвоенное фюрером расположению своей штаб-квартиры, — жило в эйфории, вызванной нашими успехами в Западной кампании, превзошедшими все ожидания. Тем не менее, по мере того как становилось ясно, что в действительности всеми действиями войск управляет главнокомандование сухопутных войск в тесном взаимодействии с люфтваффе, в оперативном штабе ОКВ нарастало беспокойство: выходило, что штаб-квартире ОКВ или оперативному штабу функции управления войсками не определены.

Офицеры оперативного штаба из 2-го района штаб-квартиры пытались как-то изменить ситуацию, посещая возможно чаще войска, находившиеся во фронтовых районах, и поддерживая тесные контакты с генеральными штабами сухопутных и военно-воздушных сил. С другой стороны, Гитлер — при бесспорной поддержке своего ближайшего окружения — старался использовать каждую возможность самому взять на себя управление боевыми действиями.

Все было использовано, чтобы подтолкнуть его к вмешательству в действия сухопутных войск: естественно, армия была наиболее мощным компонентом среди видов вооруженных сил; фюрер очень подозрительно относился к командованию сухопутными войсками, придерживавшемуся независимых традиционных взглядов; ведь у Гитлера был личный опыт в качестве солдата, приобретенный в окопах первой мировой войны; он считал, что лично внес большой вклад в техническое перевооружение сухопутных сил и в составление основных планов операций на Западном фронте. Поэтому теперь он на каждом шагу давал указания армейскому командованию о том, что надо делать, тогда как ему следовало отдавать общие директивы. Фактически Гитлер начал грубо попирать все принципы и нормы управления действиями оперативных и стратегических масштабов, принятые до этого в немецких вооруженных силах.

Поэтому после одного или двух столкновений, происшедших на этой почве, в конце мая 1940 года имел место ряд событий, известных в истории как «драма», или «чудо», Дюнкерка — в зависимости от того, с какой стороны смотреть на эти события. Историки могут соглашаться или не соглашаться в определении степени ответственности Гитлера за эту утраченную победу, ответственности, которую он делит с командующим группой армий «А» генерал-полковником (позже фельдмаршалом) Рундштедтом. Но для всех причастных к этому делу ясно одно: если бы армия имела полную свободу действий, вопрос о неудаче, последовавшей после сражения в районе Дюнкерка, не мог бы возникнуть.