Чтение онлайн

Мне вспоминается очень красноречивый эпизод. Лет десять назад я заменял преподавателя в одном из старших классов (это было отделение бухгалтерского дела). С полчаса мы мирно беседовали, и разговор как-то плавно перетек к основополагающим вопросам. Класс был не мой, я никого не знал и в определенный момент спросил у какого-то мальчика: «Послушай, а что ты сам можешь сказать о себе?» Знаете, что ответил мне пятнадцатилетний школьник? «А что тут говорить, – простите за выражение, но я привожу его ответ дословно, – я родился в результате сношения». Понимаете, о чем говорят его слова? Единственное, что способен сказать о себе этот мальчик в свои пятнадцать лет, – это то, что он ощущает себя сугубо биологическим продуктом полового акта! Даже не «занятий любовью», а просто полового акта. Понимаете, какое потенциальное насилие таится в сердце такого подростка? Если ему взбредет в голову уничтожить полмира, то никаких контраргументов не найдется. Он может убить себя самого при помощи наркотиков, а может убивать из ружья других, как случается в Америке, или же прийти в школу с пистолетом и расстреливать всех подряд – вполне логичные следствия столь атрофированного, столь звериного сознания.

Минут десять я не мог прийти в себя. Потом стал пытаться рассуждать, убеждать. Кризис нашего времени на самом деле в том, что молодежь пронизана подобным цинизмом. Стоит ли удивляться, что в дальнейшем он проявляется в виде разрушительного насилия? И тогда начинаются выяснения: виноват ли преподаватель, поставивший плохую отметку, или виноват отец, давший парню подзатыльник… Не в этом дело. Все дело в повсеместном цинизме, который не дает стоящей причины для жизни. Вот в чем проблема воспитания.

И, как нарочно, в тот же день после потрясшего меня до глубины души эпизода в классе мне на пути попалась коллега – яркая женщина, убежденная социалистка. Она как раз недавно узнала, что мы с женой ожидаем четвертого, и решила пошутить: «Ага! Ты в очередной раз подзалетел!» Я ответил: «Вовсе даже не „подзалетел“. Ты можешь, конечно, радоваться, что „не залетела“, а для меня мои дети желанны». На что она, изображая великую умницу, заявила:

«Знаю-знаю, ты ведь из тех, кто полагает, что дети – дар небес». Тут я не сдержался: «Послушай, милая коллега, если уж разговор пошел серьезный, то выбирать приходится из двух вариантов: либо дети – дар свыше, как ты и сказала, – и это действительно так, дети – проявление Бытия, присутствия Тайны, чего-то, что превосходит меня и тебя, – или же я могу отвести тебя в класс, откуда только что вышел, и там один мальчик объяснит тебе, что такое дети. Но тебе придется выбрать одно из двух, ибо третьего не дано. Либо дети – результат сношения (только тебе нужно будет набраться смелости, чтобы прямо сказать об этом своим детям, глядя им в глаза), либо они – дар небес. Иначе говоря, они входят в нашу жизнь, как тайна, как нечто большее, чем я, и ты, и твой муж, вместе взятые. А третьего не дано».

Проблема в том, что эта преподавательница рассуждает как все и за ее шуткой стоит циничность всей культуры, разрушившей то единственное, в чем нуждаются наши дети, – осознание того, кому они принадлежат. Осознание того, чьи они, ибо это единственное, что их воспитывает и оберегает, в том числе психологически, от всякого рода расстройств. Но чтобы ребенок знал, кому он принадлежит, нужно, чтобы отец его тоже знал, кому принадлежит. Когда ваши дети начинают задавать вам вопросы вроде: «Папа, а почему мы живем бедно? Почему у нас нет бассейна?» – читайте и перечитывайте конец шестой главы Второзакония: Если спросит у тебя сын твой в последующее время, говоря: „что значат сии уставы, постановления и законы, которые заповедал нам Господь, Бог наш?“ (Втор. 6: 20). Другими словами: «Извини, папа, но почему я должен тебя слушаться? Почему нужно быть добрым? Священники твердят, что нужно быть добрыми, а весь мир говорит об обратном». Кажется, сегодня гораздо важнее быть изворотливыми, уметь схитрить, когда нужно. Зачем поступать иначе? Ради чего терпеть лишения?

Доводилось ли вам убеждать детей в том, что хотя бы иногда нужно чем-то пожертвовать? Дети бунтуют: чего ради? И их можно понять. Ты предлагаешь мне поступить так ради какой-то важной, великой цели? Если нет, то зачем? Зачем быть добрым? Честным? Порядочным? Почему нельзя красть? Что плохого в добрачных связях? Вообще, что это за правила, что это за законы, нормы, диктуемые Богом? Диктуемые Церковью, переданные нам как опора христианства?

Ответ вполне определенный. Скажи сыну твоему: „Рабами были мы у фараона в Египте; но Господь вывел нас из Египта рукою крепкою; и явил Господь знамения и чудеса великие и казни над Египтом, над фараоном и над всем домом его, пред глазами нашими. А нас вывел оттуда, чтобы ввести нас и дать нам землю, которую клялся отцам нашим дать нам. И заповедал нам Господь исполнять все постановления сии, чтобы мы боялись Господа, Бога нашего, дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как и теперь“ (Втор. 6: 21–24).

Вот и прекрасно! Значит, ты можешь ответить своему сыну: «Смотри сам. Я прошу тебя поступать так, и, если ты хочешь, следуй за мной. А прошу я тебя так поступать для того, чтобы и тебе быть счастливым, как я». Но для этого он уже с колыбели, с первого дня, с первого часа должен дышать этим счастьем, этой радостью, а иначе сразу почувствует фальшь, и ты потерпишь поражение, не успев начать игру. Необходимо, чтобы ты мог сказать ему: «Сынок, иди вслед за мной. Я выбрал этот жертвенный путь, поскольку признаю его абсолютную целесообразность». Твоя просьба должна опираться на все то, чем он живет с рождения. И только тогда он сможет тебе ответить: «Это правда! Я иду по твоим стопам, потому что понимаю, ради чего это нужно. Я понимаю, что это в высшей степени целесообразно».

Беседуя со школьниками о христианстве, я всегда говорю одно и то же: либо оно в высшей степени целесообразно, либо нет. Кого интересовало бы христианство, не будь оно целесообразным с человеческой точки зрения? Кому не хочется жить под кровом великого Отца? А значит, несмотря ни на что, утверждать свою связь с Ним и потому молиться? Глядя на тебя, твой сын должен иметь возможность сказать то же, что я с детства говорил о своем отце. И это единственное, о чем я прошу Бога, чтобы мои дети, глядя на меня, могли сказать: «Вот бы и нам стать такими же!» Меня бросает в дрожь от осознания того, что единственное мое отцовское желание – чтобы мои дети могли сказать так же. Не утверждать, что их отец идеальный, совершенный и безотказно надежный, ведь они прекрасно понимают, что я такой же «бедолага», как и они. И ваши дети знают точно, что вы ничем не лучше их. Ни к чему изображать совершенство – наигранность лишь обострит отношения, принесет в них ложь и неестественность. Детям следует говорить: «Я такой же бедолага, как и вы. Однако у меня есть великое достоинство – я прощен!»

Я сам ощущаю прощение и принятие и потому без страха иду навстречу жизни и смерти, боли и радости, красоте и ужасу. «Ну же! Ты тоже способен жить так!» Думается, это и есть, в конечном итоге, секрет воспитания. Можно сказать, что секрет воспитания парадоксальным образом состоит именно в том, чтобы о воспитании не заботиться. Не концентрироваться на нем как на проблеме – ведь если для тебя оно становится проблемой, то и дети будут ощущать его так же. Если ты ставишь перед собой задачу в чем-то их убедить и определенным образом их сформировать, они впадают в неистовство. Дети чувствуют, когда им что-то навязывают, и противятся этому всем своим существом, ощущая покушение на их свободу. И они правы. Их задача в жизни встретить Христа самим. И для этого им нужны такие взрослые, которые не ставят перед собой цель сделать их христианами. Возможно, мы действительно просим о спасении наших детей, принимая Причастие; но после не стоит об этом даже и думать. Если наши мысли откроются детям, то вызовут у них лишь негодование. Им нужны взрослые, любящие их свободу, готовые все на нее поставить; поступая так, вы передадите им любовь, какой любит их Бог, – и не потеряете их.

Отец отпустил блудного сына, как ни очевидно было, что тот совершает ошибку и действует во вред самому себе. Сын пришел к отцу и сказал: «Мне надоел этот дом, я хочу уйти». Все дети в какой-то момент решают уйти из дома: кто в три года, кто в пять, кто в одиннадцать… Хотя бы раз в жизни каждый ребенок «собирает чемодан». Но если в пять лет это вызывает лишь улыбку, то в восемнадцать, когда подросток говорит: «Мне надоел этот дом, я хочу уйти», – его слова ранят до глубины души. Отец отпустил блудного сына. Мы же никогда не поступаем таким образом! Мы запираем дверь на ключ и заявляем: «Ты отсюда не выйдешь. Твой дом здесь. После всего того, что я для тебя сделал, после стольких лет стараний и заботы о тебе…» – и сыну не остается ничего, как только застрелиться самому либо застрелить тебя. Мы запираем дверь на ключ. А отец блудного сына отдал полагавшуюся тому часть наследства и сказал: «Иди».

Конец ознакомительного фрагмента.