От протеста к сопротивлению Из литературного наследия городской партизанки
Шрифт:
Студенчество во времена Веймарской республики проявило себя как воинствующая антисемитская сила задолго до того, как национал–социалисты заставили всех говорить о себе. В 1926 году Союз германских студентов — после проведения всеобщего голосования — принял постановление «О расовых признаках как условии членства в союзе» и на основании этого постановления исключил из союза студентов–евреев. Манифестации ненависти и публичные сжигания книг после прихода нацистов к власти в большинстве случаев устраивались именно студентами. Потом появились требования, чтобы академики–евреи не имели права работать с документами на немецком языке, а исключительно с еврейскими или иными иноязычными текстами. Следствием этого явились увольнения евреев–доцентов — а студенчество рукоплескало или (в лучшем случае) молчало. Томаса Манна лишили почетной докторской степени Боннского университета; коричневая униформа затопила всё. И нельзя сегодня замалчивать, что все эти антисемитские настроения, вся эта ненависть и все эти кампании дискредитации [ученых–евреев] расцвели еще в 20–е годы — и что именно традиционалистские студенческие объединения (в первую очередь «Круг учащихся высших школ германского типа») и были организаторами и рассадниками тогдашнего нездорового духа.
Тогдашние студенты стали нашими университетскими преподавателями, адвокатами, учителями, журналистами, государственными чиновниками, нашими работодателями и нашими родителями. Понимание этого не должно вылиться в необоснованные подозрения или в призывы к расследованию прошлого отдельных лиц. Но это значит, что мы не можем молчать по поводу всего круга этих проблем, что мы, студенты, имеем свою позицию и не намерены «оставить прошлое в покое» и что мы ждем ответов на наши вопросы от старшего поколения.
Если молчание [преподавателей] в университетах, приверженность [академического сообщества] к нездоровому духу и прямые высказывания [оправдывающие прошлое] являются документальным подтверждением неисправимости [западногерманской академической среды], то мы должны будем прямо заявить, что в наших университетах нет места для таких академических ученых, преподавателей и студенческих объединений, которые не желают делать выводы из германской катастрофы.
В ноябре 1957 года и в октябре 1959 года Союз немецких студенческих организаций в ходе двух «Германо–израильских диалогов» пытался организовать передачу знаний о еврейской истории в разных областях образования и публицистики. В июне 1960 года Союз организовал педагогическую научную конференцию «Процесс воспитания и еврейство» — и вскоре после этого вышла в свет книга с таким же названием. В последние 3 года десятки немецких студентов каждое лето выезжают в Израиль для работы в кибуцах.
В 10 наших университетах имеются германо–израильские группы обучения, в составе которых занимается большинство из приблизительно 130 учащихся в ФРГ граждан Израиля. Председатель Союза студентов Израиля воспользовался прошлой осенью нашим приглашением и посетил Бонн. Это не значит, что мы, молодые, собираемся «начать все с чистого лица» — мы не можем и не хотим стирать из памяти события последних десятилетий нашей истории. Но мы ищем таким образом [75] новый и лучший путь нашего народа в будущее.
75
Т. е. налаживая связи с Израилем.
Эти усилия предпринимаются нами не для того, чтобы обеспечить себе алиби. Достаточно тревожным фактом является то, что Национальный союз студентов (пусть даже и запрещенный уже властями) демонстрировал праворадикальные и даже прямо антисемитские тенденции [в студенческой среде]. Некоторые другие студенческие объединения умалчивают о своем поведении во времена Веймарской республики — вместо того, чтобы открыто сказать, какие причины были у такого поведения. Наши высшие учебные заведения все еще никак не могут создать достойный институт для изучения иудаистики и истории еврейского народа. Лекционные курсы и учебники по этим вопросам оставляют желать много лучшего.
Поэтому задачей студенчества остается настойчиво, бдительно и независимо [от государственных структур] следить за тем, исполняет ли академическая наука свой политический долг перед народом».
Неплохо.
Но Биленштейн сосредоточивает свое внимание только на критике старых наци и на усилиях [западногерманских студенческих организаций наладить диалог с Государством Израиль. Но тот, кто бичует «старых наци», должен сделать и следующий шаг: должен подвергнуть критике и устаревшие политические концепции. Тот, кто бичует антисемитизм, должен выступить в защиту свободы слова, раз ее подавляют. Разрыв с антисемитизмом не может быть выражен только в поездках студентов в Израиль, поскольку произраильская позиция — это всего лишь паллиатив, в то время как подлинный разрыв с нацистской практикой антисемитизма может выразиться только в отказе от любого политического устрашения и подавления инакомыслящих, инаковерующих и инакочувствующих. Разрывом с практикой концлагерей является не их закрытие, а тотальное обеспечение политических свобод для политической оппозиции. Отказ от прошлого похода на Польшу [76] не может быть выражен в отказе от восстановления дипломатических отношений с Варшавой [77] .
76
Нападение фашистской Германии на Польшу — формальное начало II Мировой войны.
77
Как раз на 1960 г. пришелся пик антипольской кампании правительства Аденауэра, что даже вынудило ПНР 27 июля 1960 г. направить государствам — членам НАТО ноты об опасности реваншистской политики Бонна. Дипломатические отношения между ФРГ и ПНР были установлены только в декабре 1970 г.
Разрыв с походом на Советский Союз не может быть выражен в назначении некоего господина Фёрча, разрыв со вторжением во Францию — в маневрах бундесвера в районе Мурмелона, разрыв с запретом Объединения немецких профсоюзов — в Законе о чрезвычайном положении, разрыв с исключением из университетов студентов–евреев в 1933 году — в полицейских расправах над цветными студентами в 1961 году [78] .
Разрыв с нацизмом не может быть низведен до уровня детской игры в песочнице. Это касается и молодежи, и старшего поколения. Разрыв с нацизмом может быть только полным как во внутренней, так и во внешней политике — и выглядеть он должен так: свобода для политической оппозиции, отказ от репрессий, суверенитет народа; мирные договоры со всеми прежними врагами, мирное сосуществование вместо войны, переговоры вместо гонки вооружений.
78
В связи с убийством П. Лумумбы в Бонне и Франкфурте–на–Майне состоялись демонстрации протеста африканских студентов. Демонстрации были разогнаны полицией с неоправданной жестокостью, многие студенты получили серьезные увечья.
Как мы спрашивали своих родителей о Гитлере, так однажды наши дети спросят нас о Штраусе [79] .
«Конкрет», 1961, №10
О 20–М ИЮЛЯ [80]
20 июля мы все сливаемся в трогательном единстве. Противники ядерного оружия — со сторонниками гонки ядерных вооружений, генеральный инспектор бундесвера — с призывниками, профсоюзы — с федеральным правительством, «Франкфуртер альгемайне» — с нами. Событие 20 июля 1944 года было столь значительным, а его исход — столь трагичным, что никто не рискует пока пытаться нажить на нем политический капиталец, принося традицию в жертву торгашескому духу мелочных сиюминутных политических споров.
79
Из–за этой фразы Ф.-Й. Штраус подал на У. Майнхоф в марте 1962 г. в суд, обвинив ее в «печатном оскорблении федерального министра обороны». Однако Гамбургский городской суд отказался признать иск обоснованным.
80
20 июля 1944 г. группа офицеров вермахта предприняла попытку совершить военный переворот и убить А. Гитлера. Июльский заговор 1944 г. в ФРГ при Аденауэре преподносился как образец антифашистской борьбы — для того чтобы отодвинуть в тень левое антифашистское сопротивление.
Так памятная дата 20 июля стала днем согласия и примирения. Мы все чувствуем себя в этот день (любимая формулировка бульварной прессы) как–то лучше и серьезней, нас обволакивает запах духов «Ванитас» и под коктейль «Мамие» стихают дискуссии о миникини [81] .
В этом единении всё — правда и всё — неправда. Реальный фундамент для единства был заложен событиями 20 июля 1944 года. В тот день офицеры перешли от слов к делу, приняв законы и правила борьбы антигитлеровского Сопротивления. Их действия оказались ярче и внушительнее, чем все, что было сделано [в Сопротивлении] коммунистами, социал–демократами, профсоюзными активистами, христианами и студентами. Эти офицеры поступили так, как никогда до того не поступали представители правящей касты — выступили на защиту интересов всего народа. Эти закосневшие в своем консерватизме политики, аристократы и высшие военные чины попытались совершить то, что было недостижимой целью левых: уничтожить нацизм, закончить войну, восстановить правовое государство. Это абсолютное совпадение интересов тончайшего слоя облеченных огромной властью людей, с одной стороны, и всего немецкого народа — с другой (чего на Востоке упорно не желают признавать в своих оценках 20 июля 1944 года [82] ), и есть то, что объединяет всех, кто на Западе празднует день 20 июля.
81
Злой сарказм У. Майнхоф: миникини — это, с одной стороны, купальник ультрабикини, прикрывавший фактически только соски и промежность (в 60–е гг. воспринимался консервативной частью публики как «аморальный»), с другой — мелодия модной в ГДР группы Хорста Крюгера и Петера Мампе; «Мампе» — с одной стороны, винный коктейль (изобретен в Чили), популярный в 40–х — начале 60–х гг., с другой, «Мампе–коктейль» — это название попурри, исполнявшихся группой Крюгера—Мампе. У. Майнхоф хочет сказать, что западногерманский истеблишмент 20 июля делает вид, что готов на один день забыть свои разногласия с восточными немцами.
82
У. Майнхоф не права. В странах Восточного блока сложилась традиция разделять в заговоре 20 июля 1944 г. действия военноаристократической верхушки, опасавшейся, что крах III Рейха обернется и, крахом их классовых интересов, и офицеров, группироравшихся вокруг подполковника К. Шенка фон Штауффенберга (который и взорвал бомбу в ставке Гитлеру), которые действительно преодолели узкоклассовые интересы (см., например: Коваль B. C. Правда о заговоре против Гитлера 20 июля 1944 г. Киев, 1961; Мельников Д. С. Заговор 20 июля 1944 года в Германии. Легенды и действительность. М., 1962; Финкер К. Затвор 20 июля 1944 года. Дело полковника Штауффенберга. М., 1976).
Но если мы внимательно посмотрим на нас сегодняшних — на противников атомной бомбы и сторонников ядерного вооружения, на генерального инспектора бундесвера и на призывников, на профсоюзных активистов и на федеральное правительство — нам станет ясно, что с этим трогательным согласием и примирением что–то не так. Налицо раздор и разлад, а вовсе не умильная сентиментальность. Как только начинается лицемерная трепотня о «восставшей совести», наши мнения расходятся. Тот, кто твердит нам о «совести», как о причине заговора 20 июля (такие, например, персонажи, как Треттнер, Любке, фон Хассель [83] и вообще федеральное правительство), — тот, стремясь оправдать всех не присоединившихся [к Сопротивлению], не боровшихся, не возмутившихся, просто прячется за бастионы бессознательного, апеллируя к эмоциям. Но не требовалось ни какой–то особенной чувствительности, ни исключительной совестливости, чтобы перед лицом истребления миллионов евреев, преступлений войны и ужасов нацистской диктатуры стать в ряды заговорщиков. Преступления нацизма против человечества заставили мужчин и женщин начать восстание 20 июля 1944 года. Те самые преступления, которые продолжают жить и сегодня — в лице процветающих и вовсе не отправленных в отставку нацистских судей, в лице государственного секретаря федерального министерства развития Виалона, который во времена нацизма был главой финансового управления Рейхскомиссариата Остланд в Риге и заведовал конфискацией и реализацией еврейского имущества. Это именно его отставки добивались социалистически и либерально настроенные студенты в [Западном] Берлине в двадцатую годовщину 20 июля. Что–то тех, кто твердит нам о «совести», совесть не мучила, когда они назначали этого человека на его должность! Их совесть молчит, когда они снова, как при нацизме, преследуют коммунистов, а некоммунистов подозревают как «коммунистических попутчиков». Их совесть молчит, когда они планируют ликвидацию основных гражданских прав [84] и мечтают вооружить бундесвер ядерным оружием. Ядерное оружие для армии, которой не хватает дисциплинированности даже для того, чтобы строго придерживаться собственных правил внутреннего распорядка, в которой фюреры и унтерфюреры [85] не способны в мирное время избежать жертв во время обычных марш–бросков? И это те, кто до смерти загоняет новобранцев в 30–градусную жару, смогут — в случае серьезной опасности — умеренно, гуманно и ответственно распорядиться ядерным оружием? Как раз на этом месте болтовня о «совести» превращается в молчание, покрывающее преступления.
83
Генерал бундесвера (доросший до поста генерального инспектора бундесвера) Хайнц Треттнер в III Рейхе был генералом вермахта и одним из командиров Легиона «Кондор», бомбившего Испанию. Уве фон Хассель (представитель ХДС) в течение многих лет был министром обороны ФРГ. О Любке см. ст. «Игра в демократию».
84
Речь идет о Законе о чрезвычайном положении.
85
Т. е. генералы и офицеры.
Пришло время осознать, что газовые камеры Освенцима нашли в атомной бомбе абсолютное воплощение своего технического идеала, и что игра с атомной бомбой, которой легко грозить немцам в ГДР, полякам по ту сторону Одера и Нейсе, чехам в Судетах, русским в Прибалтике — это игра с преступлением гитлеровских масштабов. Пришло время понять, что восстание 20 июля против несправедливости и насилия так и не увенчалось успехом. Неужели чтобы подвигнуть нас на протест, обязательно должно произойти что–нибудь ужасное? Конечно, возвращение в правительство какого–нибудь Франца—Йозефа Штрауса — это еще не основание для восстания. И все–таки повторим: пути и мнения, которые разошлись 20 июля 1944 года, остаются разделенными и сегодня.