Чтение онлайн

Душеспасение Натальи Дмитриевны и Лизы шло быстрыми темпами. Слухи шли, что они приступают к Святому Причастию чуть ли не ежедневно. Это производило сенсацию в городе не только среди купцов и интеллигенции, но и среди духовенства. А в городе было двадцать пять церквей и три монастыря – можно было ходить скрыто. И опять слухи, пересуды: «Это ересь! Это не по-православному! Наталья Дмитриевна смущает учениц, улавливая их в религиозные сети».

Наталью Дмитриевну и сочли бы сектанткой, если бы не знали, что местный архиерей, владыка Иосиф (Петровых), благоволит к ней. «Владыка приехал!» – восторженно шептала мне Лиза. Звонили колокола. Владыка совершал богослужение с пышностью и торжественностью. К Святой Чаше подходили только Наталья Дмитриевна и Лиза. А когда Владыка с луж и л для себя, то Лиза читала и пела за псаломщика, а Наталья Дмитриевна подходила одна. И за стол Владыка их приглашал. Но ведь таких, как Наталья Дмитриевна, в городе и не было. Меня мучила детская зависть, но я не хотела слепо следовать Наталье Дмитриевне, как Лиза, и не хотела отказываться от светских удовольствий – к радости отца, боявшегося «ереси» Натальи Дмитриевны.

Зоя Пестова. 1916 год

В пятнадцать лет я была бледная, худая девочка. Почему-то я не любила есть и ела мало, никакие сладости меня не интересовали, но красиво одеваться я любила. Мне очень шло сине-голубое платье. «Девочка-фиалочка», – назвал меня кто-то, и я уже заглядывалась на себя в зеркало. А Лиза сшила черное платье, готовясь идти в монастырь. Она уже и четки себе приготовила, и молитву Иисусову творила про себя – в шестнадцать-то лет!

Отец же поучал меня, что смысл жизни в «неустанном делании добра». За что он не любил мать? Почему при нас, детях, он говорил, что ждет не дождется, пока мы вырастем?

Как он мечтал о чем-то другом, тяготился семьей! Здоровье мое было слабое, и отец не раз со слезами на глазах уговаривал меня отдыхать, Гулять, есть. Я огорчала его своей худобой и кашлем.

– Какое у тебя раннее духовное развитие! – ужасался он. – Я в твои годы только и думал об удовольствиях. Почему ты так настойчиво желаешь ехать в Саров? Видно, там ты найдешь себе какую-нибудь трагическую смерть.

Он пугал и себя и меня.

– Мне надо найти свой жизненный путь, – твердила я.

Мы с Лизой решили ехать вместе. Это было в июле 1915 года.

Меня отпустили в Саров с Лизой и двумя монахинями, одна из которых была матушка Еванфия, а другая – матушка Варсонофия, до того молчаливая и тихая, непрерывно перебирающая четки, что можно было подумать, что она глухонемая. Отец был очень озабочен, давал мне советы и наставления, со слезами крестил меня на дорогу. Я обещала ему не купаться в холодной воде – ведь я всегда кашляла. Мама была рассержена и пугала меня случаями на тему «что может случиться», приводя страшные трагедии.

Мы долго ждали парохода у пристани. Я читала книгу Арндта «Об истинном христианстве», сидя на бревнах у воды, и боялась, не пришла бы мать взять меня обратно. Наталья Дмитриевна пришла проводить Лизу, и они сидели вдвоем наверху горы, на бульваре, мирно беседуя. Подойти к ним я не посмела – меня туда не звали и не сказали ни слова. Обидно мне было и завидно, да насильно мил не будешь.

Дружбой со мной Лиза гордилась. Я с ней советовалась в учебных делах, иногда она поправляла мое немецкое изложение; я защищала ее от нападок одноклассниц, она бывала у нас дома. Я извиняла ее резкость деревенским воспитанием, но преклонялась перед ее отданностью Церкви и подражанием во всем Наталье Дмитриевне. Ее духовное совершенство, как я считала, было необычайно идейно, глубоко – куда мне с моими сомнениями, с моим общительным характером! Я не аскетка, я люблю природу, стихи, ищу интересных душою людей, спорю с девочками о смысле жизни, мне многое неясно, я хочу много знать. А у Лизы – все ясно: ничего не надо, кроме спасения души. Вот только у старцев в Саровской пустыни испросить бы благословение на частое-частое причащение Святых Таин и на монашество.

– Давай останемся! – предлагает Лиза.

– Нет, я домой вернусь! – отвечаю я.

– «Всякий, озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия!» – изрекает Лиза. Она так и сыпет в ответ цитатами из Евангелия и псалмов.

Едва мы сели на пароход и вошли в каюту, как Лиза распределила места. А я думала, что матушка Еванфия будет за старшую. Обе монахини устали, весь день ожидая на пристани сильно опоздавший пароход, и быстро уснули.

Мы с Лизой зажгли взятые с собой восковые свечи и читали Евангелие.

– Пятьдесят поклонов! – вдруг скомандовала Лиза.

– Не могу, устала, голова болит! – Я почти засыпала.

– Разнюнилась! А еще в Саров едешь, сидела бы дома! – отрезала Лиза и стала отбивать поклоны на восток.

Утром встал вопрос о еде. Мы все набрали с собой хлеба, сухарей, яиц и прочих немясных запасов, так как время было военное, все дорожало и на пароходе все было дорого. Лиза распорядилась съесть сначала все мое.

– У меня консервы, яйца на обратную дорогу пойдут, все будем есть потом.

Свой тяжелый рюкзак она спрятала подальше. Пили чаек с ситным. В обед взяли в кухне на пароходе щей да картошки.

– Плати ты – ты самая богатая из нас. Хватит с тебя! Хлеба черного ешь побольше! – командовала Лиза. Сама она съедала огромные куски и смеялась надо мной: – Плюшек нет здесь, привыкла-то к бульону да котлетам, вот и болит голова… Ну и лежи. Неженка!

Я только ежилась от такого обращения, стараясь помогать старушкам-монахиням во всем, держалась с ними ближе, и они уговаривали меня пообедать одной в столовой, не стесняясь их. Я брала обед, но ели мы вместе. Матушки были расположены ко мне больше, чем к Лизе, и Лиза старалась избегать их. Сидя на палубе, она то и дело вставала, крестясь на церкви, белеющие на берегах Волги.

На палубе ехали раненые солдаты. Публика слушала их страшные рассказы о зверствах немцев, о тяжелой доле солдат в окопах. Как им всем хотелось домой в свою деревню, к своим женам и детям! Свои раны они считали счастьем, которое, может быть, освободит их от убийств и смерти. Это были пожилые бородатые крестьяне. А молодые были озлоблены и ругали офицеров и царя. Революционный дух уже веял везде, недовольство народа уже выражалось явно. Кто-то отдавал жизнь, а кто-то (и я знала кто) разживался на войне.

Через два дня мы доехали до Нижнего Новгорода и ночевали в монастыре. Сидя у окна в эту июньскую теплую ночь, я стала молиться на небо, своими словами прося Бога вести меня, не дать мне запутаться, погибнуть для вечной жизни, забыть Евангелие и Церковь. «Укажи мне, как жить дальше!» – вот был вопль моей души. Это был вопль вдохновенной молитвы. Я знала, что через год, когда я и сестра окончим гимназию и институт, для нас наступит новая жизнь без отца, который так мечтал «пожить для себя». Мать, не стесняясь и не скрывая, высказывала свои мысли, пугая будущим.

Лиза утром ушла к обедне, где причащалась, и пришла усталая и чем-то недовольная.

В Ардатове сговорились с возчиком на пять-шесть дней. Двое монахинь ехали с поклажей, а мы, девочки, шли по очереди, так как лошадке было трудно везти всех.

Возчик был бывалый, не один год возил по святым местам богомольцев. Он высоко оценил умение Лизы править лошадью, когда он шел, а она его заменяла.

– Ты все идешь, а она и возчика-то с козел согнала – сама сидеть хочет, – ворчали старушки.