Чтение онлайн

Крючков получил от своих разведслужб доклад, по которому и за рубежом, в правительственных кругах Соединенных Штатов, и вообще среди руководителей на Западе Горбачев уже считался поверженным и шел поиск того, кто займет его место [663] . Так открывается глава, повествующая о поведении западных держав в последний отрезок этого решающего года, об их роли, — глава непростая и неоднозначная.

В середине июля 1991 года Горбачев разыграл важную карту в своих переговорах с Западом — попросил и получил приглашение прибыть в Лондон на ежегодное совещание в верхах «семерки» крупнейших капиталистических стран (Соединенные Штаты, Япония. Германия, Франция, Великобритания, Италия и Канада). Это приглашение отнюдь не вдохновляло, так как было направлено не от равных к равному: ему было предназначено только место «наблюдателя», то есть не кресло, а «откидное сиденье» к нему. Это то, что касается формы. Но на карту было поставлено слишком много, чтобы останавливаться на протокольных проблемах. Стоило сконцентрироваться на сущности проблемы, и Горбачев согласился, надеясь, что существо встречи будет отвечать переживаемым им трудностям. Он оказался прав, так как в глазах всего мира встреча «в верхах» приобрела с формальной точки зрения характер совещания между «семеркой» и советским президентом. Престиж был спасен. Однако встреча, если взять ее существо, спасена не была, она далеко не вышла на уровень ожиданий Горбачева, в чем и состоял его неуспех.

В течение двух месяцев ожиданий Горбачев готовил эту встречу, проговорив ее содержание практически со всеми своими собеседниками на Западе [664] . Со всеми, но особенно с наиболее влиятельными, в первую очередь с Бушем. Горбачев не скрыл, сколь тяжелыми были проблемы, стоявшие на его пути. Он твердо намеревался подключить свою страну к мировой экономике. Хотя он лучше, чем его радикальные критики, сознавал необходимость действовать поэтапно, чтобы не вызвать слишком тяжелых ответных ударов, он не скрывал от себя и от других, что потребуется принятие весьма трудных решений, не замалчивал кризиса, который переживал теперь весь процесс перестройки. Он просил Запад помочь в преодолении кризиса, поддержав его политически и экономически. В противном случае последствия могли быть очень тяжелыми. Он протягивал руку за помощью. Делал он это не унижаясь, но и с настойчивостью, которая ни у кого не вызывала сомнений.

Его рассуждение, неоднократно повторенное в разговорах с Бушем и другими, было четким. Чтобы решить трудную, но все же региональную по масштабам проблему Ирака, говорил он, сразу нашлась сотня миллиардов долларов. Возможно ли не найти достаточных средств, чтобы помочь его стране преодолеть весьма опасную фазу переходного периода? Ему казалось ясным, что кризис СССР рано или поздно вовлечет весь мир. При этом подразумевался, но от того был не менее очевидным и следующий аргумент. Я вам помог, говорил, по существу, Горбачев, решать драматические международные проблемы — от конфликта в Ираке до гонки вооружений, от объединения Германии до похорон холодной войны. Возможно ли, чтобы теперь, когда я оказался в беде, не нашлось способа помочь мне? [665]

Горбачев пошел даже на то, хотя и с некоторыми сомнениями и осторожностью, чтобы способствовать контактам между некоторыми молодыми советскими экономистами во главе с Явлинским и их коллегами из Гарвардского университета по выработке проекта, предусматривающего прямо-таки обмен (говорили о «большой бартерной сделке») значительной западной помощи на план «либерализации» советской экономики. В американских правительственных кругах и в печати эта программа была встречена с сарказмом [666] . Она и на самом деле несла в себе ту академическую претенциозность, которая уже нашла свое отражение в знаменитой «программе 500 дней» и которой было суждено еще сыграть столь скверную роль в последующих головокружительных экономических экспериментах в России. В Москве все же надеялись, что это, по крайней мере, знак доброй воли. Напрасно надеялись, так как западные правительства в те месяцы не обсуждали никакой эффективной программы поддержки советской экономики [667] .

В Лондоне советский президент услышал много добрых слов, получил много знаков внимания к своей персоне, несколько общих обещаний, но ничего конкретного. Он должен был выслушать несколько высокомерных лекций, его учили, что такое свободный рынок и какие преимущества он сулит [668] .

Один из участников «семерки», председатель Совета министров Италии Андреотти, вынес из встречи впечатление, что Горбачев с достоинством рассказал о положении дел, но все же был вынужден вернуться домой с пустыми руками [669] . Он не получил не только экономической помощи, но даже понимания своей политики по отношению к прибалтийским странам, хотя пытался объяснить, что готов согласиться с их отделением и независимостью, лишь бы путь к этому пролегал через согласие и уважение к праву [670] .

Когда в конце июля Буш направился с визитом в СССР, он попытался исправить положение. В Киеве он произнес речь, в которой высказался против украинских сепаратистских и националистических тенденций. Слишком мало, и слишком поздно.

Конечно, было не очень-то легко западным державам вести себя иначе. Теперь уже будущее СССР представлялось довольно неясным. Найти и выделить необходимые суммы также не было просто. Более того, вызывало сомнения, что крупной финансовой помощи хватит, чтобы остановить кризис. Однако не в этом состояли главные препятствия. Было еще одно, более общего характера. Хотя холодная война была провозглашена завершенной, ее дух еще не развеялся. Особенно среди тех, кто держал в руках приводные ремни биржи, мало кто был намерен ослабить их, чтобы помочь вчерашнему врагу. Боялись, что неровен час — завтра он снова станет врагом. С другой стороны, вполне возможно, что мощная демонстрация политической и экономической солидарности была еще в состоянии оказать положительное воздействие на судьбы перестройки. Но это чисто гипотетическое рассуждение. Ничто, во всяком случае, не говорит за то, что Крючков и другие заговорщики отказались бы от своих действий. Слишком уж укоренилось в них убеждение, что только применение силы и чрезвычайные меры могли восстановить в стране порядок и стабильность.

Прецедентом в русской и советской истории, сравнимым с событиями 19 августа, был «мятеж» генерала Корнилова, когда он в 1917 году попытался спасти старое русское государство от советов и их «хаоса» [671] . Многие черты этих выступлений совпадают: неорганизованность, недооценка новой расстановки политических сил, слепая вера в эффективность силы. Особенно схожими были последствия, так как в обоих случаях единственным результатом были ускорение и радикализация процессов, которые намеревались заблокировать: в 1917 году это было революционное развитие, в 1991-м — развал Советского Союза. Здесь, однако, сравнения кончаются. Причины молниеносного провала августовского заговора специфичны и должны анализироваться как таковые. Нам надлежит обобщить их, определив, пусть приблизительно, каждую по степени важности.

Первой причиной было поведение самого Горбачева. Только его оппозиция подтверждала незаконность предпринятого. Он был президентом в соответствии с конституцией. Им интересовались и за рубежом, и на родине. Он с самого начала был против. Позже со стороны некоторых, не исключая кое-кого из его старых союзников, но особенно самих заговорщиков, предпринимались попытки посеять сомнения относительно его твердости. Крючков, Лукьянов и их товарищи не видели другого способа, чтобы оправдать себя [672] . Ни одного элемента какой-либо двусмысленности в поведении президента не найдено и до сих пор, несмотря на то что в этом направлении делались многочисленные попытки. Свидетельства людей, бывших с ним рядом в те дни, в унисон говорили об обратном. И наконец, совсем уж трудно сомневаться в свидетельстве Ельцина, его наиболее безжалостного противника, который позже подтвердил, что план заговорщиков предусматривал арест Горбачева, что последний пережил «ужасные часы» и что его «ясный и категорический» отказ от какого-либо сотрудничества с самого начала спутал планы ГКЧП [673] .

Вторым источником провала заговорщиков, как это ни парадоксально, было существование в Москве второго центра власти, независимого и даже соперничавшего с властью Горбачева. Речь идет о президенте России Ельцине. Его роль была недооценена заговорщиками. Арест Ельцина, как и других многочисленных представителей возможной оппозиции, был предусмотрен, но не был осуществлен. С другой стороны, поведение Ельцина было смелым и решительным. Из резиденции президента России, знаменитого Белого дома, он сумел с утра 19 августа организовать сопротивление, о чем немедленно узнала не только его страна, но и весь мир. Оттуда, с берегов Москвы-реки, он смог подготовить коллективный политический и военный ответ заговорщикам. После чего дело выглядело так, что все высшие законные органы власти были против заговора. После некоторого колебания и внешний мир выступил против «антиконституционного путча». Чтобы подавить оппозицию, был необходим вооруженный штурм Белого дома, вроде того, который Ельцин без колебаний организовал два года спустя, когда роли полностью поменялись. Штурм входил в планы, однако его так и не смогли предпринять. Крючков не сумел даже изолировать Белый дом, как это у него получилось в отношении резиденции Горбачева в далеком Крыму. Ельцин даже наладил связь с Бушем, который на базе получаемых с американских спутников сведений информировал его о военных передислокациях, осуществляемых противником [674] .

Мы, таким образом, подходим к третьему фактору, определившему провал путча. По разным причинам он мог бы считаться решающим. Заговорщики рассчитывали на применение значительных сил, находящихся в распоряжении государства: армии, милиции, правительственного аппарата. Их главные представители участвовали в заговоре. Но эти органы за время перестройки подверглись внутренним потрясениям и разделились по противоборствующим тенденциям. Вот и на этот раз все говорит о том, начиная со свидетельства Ельцина, а объективное воспроизводство событий его подтверждает, что в высших руководящих центрах, в самом КГБ Крючкова и в основных министерствах было большое число колеблющихся или лиц, в чьи намерения не входило вмешательство в события. Армия была приведена в действие Язовым. Москва была окружена и затем занята войсками. Те части, на долю которых выпали самые деликатные задачи, такие как арест Ельцина или штурм Белого дома, отказались выполнять приказы или выполняли их неохотно и с запозданием, в результате чего их действия теряли всякую эффективность. Многих командиров сдерживал призрак нависшей гражданской войны. «Самая важная часть» событий «происходила за кулисами», рассказывал потом Ельцин, поддерживавший необходимые контакты со многими правительственными учреждениями. Это позволило ему обеспечить поддержку или необходимый нейтралитет именно там, где были сосредоточены рычаги управления силовыми структурами государства [675] .

Наконец, выступившие против путча могли рассчитывать на определенную народную поддержку. Значение этого фактора было потом преувеличено. Как это всегда случается, вокруг такого рода политических схваток зачастую создаются мифы. Около Белого дома в Москве собралось несколько десятков тысяч человек. Их число даже в момент наивысшей напряженности вряд ли превышало 30-50 тыс. человек. Более внушительной была манифестация, тут же организованная горсоветом в Ленинграде. Не было ничего такого, что не могло быть подавлено вооруженными силами, как на площади Тяньанмень в Пекине. Но, конечно, пролилась бы кровь, и немалая, что помогло остановить репрессию. С другой стороны, участие в манифестациях было символичным, поскольку выражало настроение едва пробудившихся групп интеллигентов, деловых людей, верующих, молодежи, журналистов, не желавших согласиться с такой диктатурой, которая угадывалась с провозглашением заговорщиками чрезвычайного положения. Правду сказать, остальная часть огромной страны пассивно ждала развития событий [676] . Но верно также и то, что Крючков и его люди не сумели организовать в свою поддержку даже сколько-нибудь заметного народного выступления.